Часть 4: Корова.

Шло время. Лидия не считала дни - она просто жила. Детский дом стал её домом, и она привыкла к этому, как привыкают к холоду: сначала больно, потом просто неуютно, потом уже не замечаешь.

Она хорошо училась. Это было единственное, что у неё получалось. Учителя хвалили её, ставили в пример другим детям, говорили, что она способная. Лидия не понимала, что в этом хорошего. Она просто делала то, что от неё требовали. Читала, писала, решала задачи. Всё это было легко. Легче, чем разговаривать с людьми. Легче, чем смотреть им в глаза.

Но другие дети не любили тех, кого хвалят. Особенно Джузеппе.

Ему было девять, он был самым старшим в группе, и он сразу невзлюбил Лидию. Может быть, потому что она была новой. Может быть, потому что она молчала. Может быть, потому что она не плакала, когда её толкали. А может быть, просто потому что ему нравилось делать больно.

Сначала это были мелкие вещи. Он подкладывал ей что-то в кровать - мёртвого жука, которого нашёл на улице, или комок грязи, или однажды дохлую мышь. Лидия находила это вечером, когда ложилась спать, и молча выбрасывала. Она не жаловалась. Жаловаться было бесполезно - синьора Феррара всегда говорила одно и то же: "Не ябедничай. Разбирайтесь сами".

Потом он начал прятать её вещи. Тетрадь - ту самую тетрадь с кривой буквой "А" - однажды исчезла с тумбочки. Лидия искала её весь вечер, перерыла всю комнату, заглянула под кровати, в шкаф, даже в мусорное ведро. Не нашла. На следующий день тетрадь появилась снова, но страницы были вырваны, а на обложке кто-то нарисовал рожицу с высунутым языком. Лидия не заплакала. Она просто взяла тетрадь и спрятала её под матрас. С тех пор она всегда носила её с собой.

Потом начались толчки. Джузеппе проходил мимо и толкал её плечом. Или пинал ногой под столом. Или ставил подножку, когда она шла по коридору. Лидия падала, разбивала колени, но вставала и шла дальше. Она не отвечала. Она не могла ответить. Она была маленькой, худой, и в ней не было ни капли злости. Только страх. И этот страх делал её ещё более лёгкой мишенью.

"Смотри, куда идёшь, дура," - говорил Джузеппе, когда она падала в очередной раз.

Лидия молчала. Она просто поднималась и шла дальше. Она не смотрела на него. Она смотрела на пол. На плитку. Одна, две, три, четыре. Она считала плитки. Это помогало не думать о боли.

Другие дети сначала не вмешивались. Они просто смотрели. Некоторые смеялись. Некоторые отводили глаза. Но со временем они тоже начали участвовать. Потому что Джузеппе был главным, и быть на его стороне было безопаснее, чем против него.

Марта - та самая девочка, которая когда-то сказала, что Лидия просто напуганная, - теперь тоже смеялась, когда Джузеппе толкал Лидию. София с косичками обзывала её "тихоней" и "плаксой", хотя Лидия никогда не плакала. Катерина и Изабелла просто не разговаривали с ней. А Джулия - рыжая Джулия, которая когда-то улыбнулась ей и позвала обедать, - теперь смотрела на неё с презрением.

"Ты странная," - сказала Джулия однажды, когда Лидия сидела одна в углу и читала книгу. - "Почему ты всегда молчишь? Ты что, немая?"

Лидия посмотрела на неё. Она хотела сказать что-нибудь. Что-нибудь, что заставило бы Джулию понять. Но она не знала, что сказать. Она не знала, как объяснить, что внутри неё всё сжато в комок, и этот комок не даёт ей дышать, не даёт говорить, не даёт быть как все. Она просто опустила глаза и продолжила читать.

"Ну и ладно," - Джулия фыркнула и ушла. - "Сиди тут одна. Так тебе и надо."

Лидия сидела одна. Так было проще. Одной было безопаснее. Она уже поняла это. Люди делают больно. Люди смеются. Люди уходят. Единственный, на кого можно положиться, - это ты сама. И ещё книга. Книга никогда не смеётся. Книга никогда не толкает. Книга просто рассказывает историю, и ты можешь в неё спрятаться.

Она читала всё, что могла найти. Сказки, рассказы, учебники - всё, что было в библиотеке детского дома. Она читала про принцесс, которые живут в замках и никогда не видят крови. Про животных, которые говорят и дружат. Про детей, которые находят клады и спасают мир. Она читала и представляла, что она - не она. Что она - кто-то другой. Кто-то, у кого есть мама и папа, которые не пьют. Кто-то, у кого есть друзья, которые не толкают. Кто-то, кто не боится ножей.

Но когда книга заканчивалась, Лидия снова становилась собой. И реальность возвращалась. И Джузеппе снова толкал её в коридоре. И Марта снова смеялась. И синьора Феррара снова говорила: "Разбирайтесь сами".

Так прошёл год. Лидии исполнилось шесть. Она не сказала никому, что у неё день рождения. Она просто провела этот день как обычно - в школе, потом в библиотеке, потом в комнате. Она лежала на кровати и смотрела в потолок. На трещины. Их было уже не семь и не восемь. Она сбилась со счёта. Их стало слишком много.

Когда ей исполнилось семь, ничего не изменилось. Восемь - тоже. Девять - тоже. Она просто становилась старше, а мир вокруг неё оставался таким же. Джузеппе становился сильнее. Насмешки становились громче. Толчки становились больнее. А Лидия становилась тише. Как будто с каждым годом из неё вытекало что-то важное. Что-то, что делало её человеком.

А потом ей исполнилось десять. И всё стало хуже.

Она заметила это в один из обычных дней. Она стояла перед зеркалом в ванной - маленьким, потрескавшимся, с пятнами от воды - и смотрела на себя. Что-то было не так. Что-то изменилось. Её грудь - плоская, как у всех детей, - начала набухать. Совсем немного. Почти незаметно. Но Лидия заметила. И испугалась.

Она не понимала, что происходит. Никто ей не объяснял. В детском доме не было разговоров о том, как меняется тело. Не было мамы, которая могла бы сказать: "Это нормально, милая. Ты растёшь". Была только синьора Феррара, которая говорила: "Мойся и не задерживайся". И были другие девочки, которые уже знали что-то, чего не знала Лидия.

Она попыталась спрятать это. Носила свободную одежду, горбилась, прижимала руки к груди, когда шла по коридору. Но спрятать было невозможно. Тело росло, и с ним росло что-то, что делало её ещё более уязвимой.

Первым заметил Джузеппе.

"Эй," - сказал он однажды, когда Лидия шла по коридору. - "А ты растёшь. В некоторых местах."

Он засмеялся. Лидия замерла. Она не знала, что сказать. Она просто стояла и смотрела на пол. На плитку. Одна, две, три. Но цифры не помогали. Ничего не помогало.

"Тебе нужен лифчик," - сказала Марта, и все засмеялись. - "Только где ты его возьмёшь? У тебя же ничего нет."

Лидия ничего не сказала. Она просто пошла дальше. Быстрее. Почти бегом. Она добежала до своей комнаты и закрыла дверь. Она села на кровать и обняла себя руками. Она чувствовала, как грудь - та самая, которая предала её, - болит. Но не от удара. От чего-то другого. От того, что она теперь другая. От того, что она больше не может быть невидимой.

С этого дня насмешки стали хуже. Джузеппе начал говорить вещи, которые заставляли Лидию краснеть и опускать глаза. Он говорил про её тело. Про то, что она становится "как женщина". Про то, что скоро у неё будет "всё как надо". Лидия не понимала, что он имеет в виду. Но она понимала, что это плохо. Что это опасно. Что он смотрит на неё не так, как раньше.

Она начала есть меньше. Не потому что хотела похудеть - она и так была худой. А потому что видела, как другие девочки смотрят на неё, когда она ест. Как будто она делает что-то неприличное. Как будто её тело - это что-то, что нужно прятать. Она ела медленно, через силу, и часто не доедала. Иногда её тошнило. Она не понимала почему. Просто тошнило, и всё.

Однажды ночью она лежала на кровати и слушала, как девочки шепчутся. Они думали, что она спит. Они говорили о ней.

"Ты видела, какие у неё уже сиськи?" - прошептала София.

"Тише," - шикнула Марта. - "Она услышит."

"И пусть," - София засмеялась. - "Она всё равно ничего не сделает. Она никогда ничего не делает."

"Она просто тихоня," - сказала Джулия. - "Но сиськи у неё реально растут. Как у коровы."

Лидия лежала и слушала. Она не двигалась. Она не дышала. Она просто лежала и чувствовала, как что-то внутри неё сжимается. Что-то, что уже никогда не разожмётся.

Она не знала, что будет дальше. Она не знала, что тело будет расти и дальше, и что насмешки станут ещё хуже.

Она знала только одно: она боится ножей. И теперь она боится ещё и себя. Своего тела. Того, что оно делает. Того, что оно привлекает внимание. Того, что оно предаёт её каждый день, становясь всё более чужим.

Она закрыла глаза и попыталась заснуть. Сон не приходил. Но она лежала. И это было всё, что она могла сделать. Как всегда.