Глава 15

Меня зовут Гаспар Дженф, и мне девятнадцать лет — хотя, если точнее, именно в ту ночь мне перестало быть девятнадцать в том смысле, в каком это понимают обычные люди. До этой ночи я был просто сыном кузнеца, достаточно симпатичным, чтобы девушки Гливерга бросали в мою сторону заинтересованные взгляды, и достаточно наивным, чтобы считать троих парней, ввалившихся в мой дом морозным декабрьским утром семьдесят второго, своими настоящими друзьями.

— Гаспар! — Сэм, высокий, светловолосый, с той обаятельной улыбкой, что открывала ему двери в любую компанию города, толкнул меня в плечо с привычной фамильярностью. — Хватит сидеть взаперти, пошли прогуляемся. Снег красивый выпал, грех упускать такое утро .

— На улице минус десять, — я неохотно оторвался от книги, хотя, признаться, компания друзей всегда была для меня куда притягательнее одиночества.

— Значит, оденься теплее, — рассмеялся Джон, самый низкорослый из троицы, но компенсирующий это неуёмной энергией и острым языком. — Кай уже готов, да, Кай?

Кай, молчаливый, задумчивый парень с тёмными, вечно взъерошенными волосами, лишь пожал плечами в своей привычной манере — он редко говорил много, предпочитая слушать, но его присутствие всегда ощущалось надёжным, почти братским.

Я согласился, разумеется. Отказать этим троим я не умел — они были всей моей компанией, единственными людьми в Гливерге, с кем я по-настоящему чувствовал себя своим, а не просто сыном кузнеца, обречённым унаследовать отцовскую кузницу и прожить такую же скромную, предсказуемую жизнь.

Лес встретил нас плотной, морозной тишиной — снег скрипел под ботинками, дыхание клубилось белыми облачками, а голые чёрные силуэты сосен тянулись вверх. Мы шли без особой цели, просто наслаждаясь компанией друг друга, перебрасываясь шутками и воспоминаниями о школьных годах, пока лес не привёл нас к поляне, на которой стоял дом — тёмный, заброшенный, с покосившейся крышей, занесённой снегом.

— Эй, это же дом того старика, помните? — Сэм остановился, указывая на строение с тем лёгким благоговением, с каким подростки всегда относятся к местам, окружённым слухами. — Уолтера, говорят, нечисть держал, которые ему помогали.

— Байки это всё, — фыркнул Джон, хотя голос его прозвучал не так уверенно, как хотелось бы. —Просто золотые руки .

— А что, если не байки? — Кай впервые за весь вечер подал голос, глядя на дом с тем задумчивым интересом, что был ему свойственен. — Говорят, перед смертью он совсем из ума выжил, бормотал что-то про сущностей, которые якобы жили с ним бок о бок.

— Мне? — я удивлённо приподнял бровь.

— А кому ещё, — пожал плечами Джон. — Ты у нас самый бесстрашный, Гаспар, помнишь, как в прошлом году на спор залез на крышу церкви?

Лесть подействовала ровно так, как и было задумано, — я, девятнадцатилетний, падкий на одобрение друзей юноша, почувствовал привычный азарт, желание доказать собственную храбрость, не замечая того, с каким странным, напряжённым выражением переглянулись между собой Сэм и Джон, стоило мне согласиться.

Договорить я не успел. За спиной раздался резкий, отчётливый стук — дверь захлопнулась, а следом послышался характерный, металлический скрежет засова, задвигаемого снаружи.

— Эй! — я бросился обратно к двери, дёргая ручку, но та не поддавалась, запертая куда более основательно, чем могла бы запереться простой случайностью. — Эй, что за шутки?!

— Так будет лучше для всех, — донёсся сквозь потрескивающее пламя голос Джона, и в нём слышалась странная, нервная дрожь, будто он сам не до конца верил в правильность происходящего, но уже не мог остановиться. —Извини, Гаспар . Все знают, что твоя семья замешана в чём-то дурном. Ты знаешь то, что должен был бы рассказать, но молчишь.

— Пожалуйста! — закричал я, уже не разбирая, слышат ли меня снаружи, срывая голос в отчаянной, звериной панике. — Пожалуйста, выпустите меня!

Жар становился невыносимым, дым застилал всё перед глазами плотной, удушающей завесой, а где-то глубоко внутри, под слоем паники и физической боли, начало зарождаться новое, незнакомое прежде ощущение — будто сама темнота дома, пропитанная десятилетиями странного, нечеловеческого присутствия, о котором ходили городские слухи, вдруг обратила на меня пристальное, голодное внимание.

Я упал на колени, задыхаясь, чувствуя, как сознание начинает меркнуть от нехватки воздуха и захлёстывающего ужаса, — и именно в этот момент, на самой грани между жизнью и неизбежной, казалось, смертью, что-то произошло.

Снаружи, у пылающего дома, трое парней застыли в молчаливом, тревожном ожидании, которое с каждой секундой становилось всё более невыносимым.

Пламя охватило строение целиком, взметнувшись в морозное утреннее небо яркими, пляшущими языками, высвечивающими снежную поляну багровыми, зловещими отблесками. Дым поднимался густыми, чёрными клубами, смешиваясь с морозным паром дыхания троих парней, застывших на безопасном расстоянии в напряжённом, почти благоговейном ужасе перед содеянным.

— Он уже должен был... — начал было Джон дрожащим голосом, не договорив фразу до конца, будто сами слова о смерти казались слишком тяжёлыми для произнесения вслух.

И тогда появилась дымка.

Не обычный дым пожара — тот поднимался привычными, серо-чёрными клубами, рассеиваясь в морозном воздухе, — а нечто иное, пробившееся сквозь пылающие стены подобно отдельной, разумной субстанции: тёмно-фиолетовые, клубящиеся сгустки, извивающиеся в воздухе подобно живым щупальцам, пронизанные вспышками неонового, потустороннего свечения. Эта дымка не рассеивалась, как полагалось бы обычному дыму, — она сгущалась, обвивая горящий дом подобно хищному, голодному существу, пробуждённому самим пламенем.

— Что это за чертовщина? — прошептал Сэм, попятившись на несколько шагов, и его прежняя самоуверенность мгновенно сменилась неприкрытым, животным ужасом.

Фиолетовая дымка вздымалась всё выше, закручиваясь массивными, извивающимися вихрями по обе стороны от пылающего строения, а крики, доносившиеся прежде изнутри дома, резко оборвались — не затихли постепенно, как можно было бы ожидать от задыхающегося в дыму человека, а прекратились мгновенно, абсолютно, будто кто-то щёлкнул невидимым выключателем.

Тишина, воцарившаяся после этого, оказалась куда страшнее любых криков.

— Надо валить отсюда, — пробормотал Кай, впервые за весь вечер утративший привычное самообладание, но ни один из троих не смог заставить себя сдвинуться с места, завороженный зрелищем клубящейся, пульсирующей тьмы, пожирающей горящий дом подобно дополнительному, нечеловеческому пламени.

Входная дверь, та самая, что они заперли на засов, с оглушительным треском слетела с петель, отброшенная наружу невидимой, но очевидно огромной силой.

И из пылающего, охваченного фиолетовой дымкой проёма вышел я.

Я не помню точного момента перехода — границы между отчаянной, задыхающейся паникой человека и тем, кем я стал в следующее мгновение, стёрлись в моей памяти, оставив лишь обрывочные, фрагментарные впечатления, слишком интенсивные, чтобы выстроиться в связную хронологию.

Помню жар, прожигающий лёгкие насквозь. Помню абсолютную уверенность в неминуемой, мучительной смерти. А затем — нечто иное, пробудившееся из самых глубин этого дома, из того тёмного, голодного присутствия, что десятилетиями дремало здесь в ожидании нового сосуда, нового хозяина, способного дать ему форму в мире живых.

Волосы мои, прежде аккуратно подстриженные, теперь спускались ниже плеч, тяжёлые и чёрные, слегка шевелящиеся, будто живые, даже в отсутствие ветра. Кожа побледнела до почти мертвенной, восковой белизны, а по рукам, по шее, расползались тонкие, тёмные прожилки, пульсирующие тем же фиолетовым свечением, что клубилось вокруг меня плотным, зловещим облаком. Пальцы удлинились, обросли тонкими, острыми когтями, а глаза — я чувствовал это, хотя и не мог видеть собственного отражения, — утратили прежний человеческий цвет, превратившись в нечто пустое, бездонное.

Одежда на мне истлела в пламени, но я не чувствовал холода декабрьского утра — то, чем я стал, похоже, вовсе не нуждалось в подобных примитивных ощущениях.

Я видел их — Сэма, Джона, Кая, застывших в нескольких метрах от горящего дома с выражением абсолютного, животного ужаса на лицах, — и чувствовал, как внутри этого нового, чужого тела разгорается чувство, которого я прежде никогда не испытывал с подобной, всепоглощающей интенсивностью: не гнев даже, а нечто более первобытное, более голодное, требующее немедленного, физического выражения.

— Г-гаспар? — пролепетал Сэм, делая неуверенный шаг назад, спотыкаясь в глубоком снегу. — Это... это ты?

Я не ответил словами — не уверен даже, что в тот момент был способен на что-либо, похожее на человеческую речь. Вместо этого я поднял руку — ту самую, покрытую тёмными прожилками, увенчанную острыми, чёрными когтями, — и почувствовал, как воздух между мной и Сэмом будто сгустился, наполнился той же фиолетовой, пульсирующей энергией, что окутывала меня снаружи.

Сэм захрипел, схватившись за собственное горло, хотя я не прикасался к нему физически, — невидимая, но абсолютно реальная сила сжала его шею с беспощадной, неумолимой точностью, приподнимая его над заснеженной землёй на добрый метр, прежде чем резким, почти небрежным движением моей кисти его голова повернулась под углом, совершенно противоестественным для живого человеческого тела.

Тело Сэма безжизненно рухнуло в снег.

Джон закричал — пронзительно, по-настоящему, — бросившись бежать в сторону леса, но ноги его, скользящие по глубокому снегу, оказались куда медленнее той силы, что управляла мной в тот момент. Я не помню, как именно преодолел разделявшее нас расстояние, — помню лишь ощущение чужой, хрупкой плоти под собственными когтями, беспомощный, захлёбывающийся крик, резко оборвавшийся столь же внезапно, как и крики, доносившиеся прежде из горящего дома.

Кай остался последним — он единственный из троих не пытался бежать, застыв на месте в оцепенении настолько полном, что это почти граничило с каким-то извращённым, обречённым спокойствием.

— Прости, — прошептал он, и в этом единственном, тихом слове прозвучало больше искреннего раскаяния, чем во всех прежних, путаных оправданиях Сэма и Джона вместе взятых. — Я не хотел... я просто...

Я остановился перед ним, чувствуя, как бушующая внутри меня нечеловеческая ярость на мгновение встретила неожиданное сопротивление — что-то отдалённо похожее на остатки прежнего, человеческого сочувствия, пробившееся сквозь плотную пелену всепоглощающей жажды возмездия.

Но этого оказалось недостаточно.

Моя рука легла на его шею — не с той грубой, резкой силой, что оборвала жизнь Сэма, а медленнее, почти задумчиво, будто некая часть меня всё ещё взвешивала, стоит ли довершать начатое, — и в последний момент, глядя в полные ужаса, покорные глаза Кая, я почувствовал первый, едва уловимый проблеск того, что впоследствии стало определяющей чертой моего нового, бесконечного существования: абсолютную, леденящую пустоту там, где прежде билось обычное, человеческое сердце.

Шея хрустнула под моими пальцами с тем же, уже знакомым звуком.

Снег вокруг меня тремя тёмными силуэтами отмечал места, где минуту назад стояли три человека, которых я считал своими единственными настоящими друзьями, — а позади, догорающий дом медленно обрушивался внутрь себя, роняя пылающие балки с глухим, финальным грохотом.

Фиолетовая дымка, всё ещё клубившаяся вокруг меня, постепенно начала втягиваться обратно — не исчезая полностью, а будто оседая глубже, под кожу, становясь неотъемлемой частью того существа, которым я теперь являлся.

Я опустил взгляд на собственные руки — всё ещё тёмные, всё ещё увенчанные острыми когтями — и впервые с момента своего ужасающего преображения почувствовал проблеск настоящего, человеческого осознания происходящего.

Я убил их. Всех троих. Людей, которых знал с детства, с кем делил школьные парты и мальчишеские секреты, — и сделал это с лёгкостью, абсолютно несопоставимой с девятнадцатью годами обычной, человеческой жизни, прожитой мною до этой ночи.

Где-то глубоко внутри — там, где прежде существовала простая, понятная человеческая душа, — теперь зияла пустота, заполненная чем-то древним, голодным и бесконечно терпеливым, что терпеливо выжидало момента своего пробуждения в этом доме десятилетиями, если не веками.

Постепенно, по мере того как снег вокруг начинал остывать от жара прогоревшего пожарища, я почувствовал, как чужеродный облик начинает отступать — волосы укорачивались, кожа возвращала привычный, человеческий оттенок, когти втягивались обратно в обычные, короткие ногти, а пустота в глазах сменялась прежним, человеческим взглядом, хотя то, что отражалось теперь в этом взгляде, уже никогда не могло вернуться к прежней, невинной простоте.

Я стоял один посреди заснеженной поляны, окружённый телами бывших друзей, рядом с догорающими останками дома, хранившего многовековую, голодную тьму, — девятнадцатилетний юноша, которого больше не существовало, и нечто новое, безымянное, бессмертное, только начинающее осознавать весь масштаб силы, пробудившейся этой декабрьской ночью.

Снег падал медленно, укрывая белым, равнодушным покровом три неподвижных тела и пепелище некогда обычного деревенского дома, а я стоял, вглядываясь в догорающие угли, впервые по-настоящему понимая, что человек, которым я был прежде, погиб этой ночью вместе со своими друзьями — столь же безвозвратно, сколь безвозвратно обуглились и рассыпались в пепел стены дома, ставшего местом моего жуткого, нечеловеческого рождения.