Глава 5

Следующие два дня прошли на удивление спокойно — насколько вообще может быть спокойным пребывание в доме, полном непрочитанных вырезок и невысказанных тайн. Джонни и Феликс, верные своему слову, взяли на себя роль своеобразных гидов по Гливергу, и я, признаться, была благодарна этой передышке куда больше, чем готова была показать.

Мы гуляли по узким улочкам, которые я уже начинала различать без посторонней помощи, заглядывали в те немногочисленные заведения, что город мог предложить, — букинистическую лавку с вечно сонным хозяином, крошечный кинотеатр, крутивший, судя по афише, фильмы как минимум полугодовой давности, и, разумеется, снова и снова возвращались в закусочную Мэйбл, которая, кажется, уже начала считать меня частью интерьера.

Один из дней мы провели, забредя в лес, обступавший город плотным зелёным кольцом, — Феликс уверял, что знает «отличное место» для пикника, которое на деле оказалось обычной поляной с поваленным деревом, годным разве что в качестве скамейки, но сама прогулка вышла на удивление приятной. Джонни показывал мне тропинки, знакомые ему с детства, рассказывал байки о том, как местные подростки якобы видели здесь то ли волка, то ли одичавшую собаку размером с телёнка, а Феликс большую часть времени пытался и не мог развести костёр без спичек, чем изрядно нас повеселил.

Развлечений в Гливерге, как честно призналась мне за это время не одна пара местных губ, было катастрофически мало, но в компании этих двоих даже банальная прогулка по лесу или час, проведённый за плохим кофе в единственном кафе, ощущались чем-то похожим на нормальную, человеческую жизнь — ту самую, о существовании которой я почти забыла с момента приезда.

О находке в подвале я решила пока не рассказывать ни Джонни, ни Феликсу — не потому, что не доверяла им, а потому, что сама ещё не до конца понимала, что вообще делать с новой информацией .

На третье утро, когда Джонни и Феликс отправились на какую-то местную баскетбольную разминку, куда меня благоразумно не позвали, сославшись на то, что «зрелище будет позорным», я решила воспользоваться свободным временем и наконец разобрать оставшуюся часть вещей в саду — благо погода стояла на удивление ясная для конца августа.

Я как раз выдирала особенно упрямый сорняк у забора, когда знакомый голос раздался буквально у меня над ухом, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности.

— Доброе утро, дорогая! Решили привести сад в порядок, как я погляжу?

Миссис Уитфилд стояла по ту сторону забора с корзинкой, из которой на этот раз торчали не булочки, а внушительный пучок какой-то зелени, и разглядывала меня с тем же жадным блеском в глазах, который я уже успела запомнить с нашей первой встречи.

— Доброе утро, — отозвалась я, отряхивая руки от земли. — Да, решила, что раз уж дом привели в порядок, сад тоже не помешало бы.

— Правильно, правильно, — закивала она, ставя корзинку на землю и явно устраиваясь для более продолжительной беседы, чем мне бы хотелось в данный момент. — Агата, царствие ей небесное, всегда гордилась этим садом. Хотя в последний год, признаться, забросила его совсем.

Я насторожилась — не столько от самих слов, сколько от той характерной, слегка приглушённой интонации, с которой миссис Уитфилд произносила подобные фразы, будто дразня собеседника недосказанностью, рассчитывая на закономерный вопрос.

— Забросила? — послушно спросила я, присаживаясь на низкую скамейку у забора, чтобы разговор выглядел не таким уж поспешным. — Мне казалось, она всегда была довольно активной для своего возраста.

— Ах, дорогая, вот в этом-то всё и дело, — миссис Уитфилд понизила голос, хотя вокруг, разумеется, не было ни единой живой души, способной подслушать. — Последний год с ней творилось что-то странное. Совсем на себя не похожа стала.

— В каком смысле странное?

— Ну, начнём с того, что она перестала выходить из дома по вечерам, — миссис Уитфилд принялась загибать пальцы, явно наслаждаясь ролью главного рассказчика. — А ведь раньше, бывало, сидела на этой самой скамейке до темноты, с книжкой или просто так, воздухом дышала. А потом — как отрезало. Едва солнце начинало садиться, все шторы задёрнуты, свет только в одном окне — в том, что на втором этаже, в дальнем углу.

Чулан, мысленно отметила я. Тот самый, запертый на маленький висячий замок, который я так и не удосужилась открыть за последние дни.

— И что она там делала, вы не знаете? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо.

— Понятия не имею, — миссис Уитфилд всплеснула руками с почти театральным сожалением, будто искренне сокрушалась о собственном неведении. — Я как-то спросила её напрямую, за чашкой чая, дескать, Агата, ты в последнее время сама не своя, что случилось. А она мне и говорит... — тут почтенная соседка сделала паузу, явно нагнетая драматизм, — «Дорис, чем меньше ты знаешь, тем спокойнее будешь спать». Представляете? Мне! Спокойнее спать!

Я почувствовала, как знакомый холодок пробежал по спине — эти слова были почти дословным эхом той самой фразы, что уже упоминала миссис Уитфилд при нашей первой встрече, и до странности похожи на предупреждение из блокнота, который я нашла в комоде.

— А ещё, — продолжила миссис Уитфилд, явно вдохновлённая моим неподдельным вниманием, — она стала расспрашивать людей о всяких старых историях. Заходила к Дорис — знаете Дорис, ещё одна старушка, они с Агатой дружили с юности, — и всё выпытывала у неё какие-то подробности о делах чуть ли не тридцатилетней давности. Дорис потом мне жаловалась, что Агата вела себя как одержимая, всё повторяла что-то про «нужно успеть», хотя успеть что именно — так и не сказала.

— «Нужно успеть», — повторила я тихо, больше для себя, чем для собеседницы.

— Вот-вот, я тоже не поняла, к чему это она, — миссис Уитфилд покачала головой с видом человека, крайне довольного тем, что хотя бы кто-то наконец разделяет её недоумение. — А буквально за неделю до того, как её не стало, я видела, как она выходила из дома поздно вечером — часов в десять, представляете! В её-то возрасте! Куда-то в сторону центра направлялась, быстрым таким шагом, будто спешила очень.

— Вы не знаете, куда именно она шла?

— Ну, дорогая, я же не следила за ней, — миссис Уитфилд поджала губы с лёгкой обидой, будто сам вопрос ставил под сомнение её репутацию порядочной соседки, а не сплетницы.

Она удалилась, оставив меня стоять посреди наполовину прополотого сада с гудящей от новой информации головой. «Нужно успеть». Вечерние прогулки в сторону центра, в её-то возрасте, да ещё и в такой поздний час. Запертый чулан со светом до утра. Каждая деталь по отдельности казалась не более чем причудой пожилой женщины — но вместе они складывались в картину человека, который, судя по всему, знал о приближающейся опасности и отчаянно пытался что-то предпринять, пока не стало слишком поздно.

Я отряхнула землю с колен и посмотрела в сторону дома, туда, где на втором этаже пряталась запертая дверь чулана.

Пожалуй, решила я, с визитом к Дорис определённо не стоило затягивать.

Закончив с садом, я быстро привела себя в порядок — переоделась, наскоро ополоснула лицо, — и, взглянув на часы, обнаружила, что время перевалило уже за шесть. Солнце понемногу клонилось к вечеру, окрашивая улицы Гливерга в тот особый, тёплый оттенок меди, который бывает только в конце лета, и я решила, что если хочу застать Дорис до ужина, откладывать визит больше не стоит.

Адрес мне пришлось выяснять у той же миссис Уитфилд — благо та ещё не успела скрыться за поворотом, — и, вооружившись её путаными, но в целом понятными объяснениями («мимо старой прачечной, потом через квартал, там будут три пятиэтажки рядком, нужна средняя»), я отправилась через весь город в сторону района, в котором ещё не бывала.

Три блочных здания восьмидесятых годов и правда обнаружились именно там, где обещала миссис Уитфилд, — разительно контрастируя с окружающими их старыми, приземистыми домиками, будто кто-то по ошибке перенёс сюда небольшой квартал совершенно другого города. Я на секунду замешкалась, разглядывая одинаковые фасады в поисках хоть какого-то отличительного знака, а затем, вспомнив, что нужна именно средняя из трёх, направилась к соответствующему подъезду.

Подъезд встретил меня прохладной сыростью бетонных стен и запахом, характерным для всех подобных домов независимо от страны, — смесью пыли, старой краски и чьего-то давнего ужина, просочившегося через десятки дверей. Я поднялась на третий этаж пешком — лифт, судя по звуку из-за решётчатой двери, работал, но связываться с ним, скрипящим и подозрительно медленным, не хотелось, — и остановилась перед нужной дверью, разглядывая потускневшую табличку с фамилией, которую продиктовала мне миссис Уитфилд.

Немного помедлив, я всё же нажала на звонок, услышав за дверью приглушённую трель, а следом — шарканье шагов и звук отодвигаемой щеколды.

Дверь приоткрылась на длину цепочки, и в проёме показалось морщинистое, но живое, любопытное лицо пожилой женщины — по виду чуть моложе, чем я представляла себе Дорис, ближе к семидесяти, чем к восьмидесяти, хотя оказалась она, как выяснилось позже, действительно уже разменяла восьмой десяток.

— Да? — произнесла она настороженно, оглядывая меня с ног до головы через узкую щель.

— Здравствуйте, простите за беспокойство, — начала я. — Меня зовут Стейси, я внучка Агаты Лэнгдон. Мне сказали, что вы дружили с ней, и я хотела бы...

Договорить я не успела — цепочка звякнула, и дверь распахнулась полностью, явив передо мной невысокую худощавую женщину в цветастом домашнем халате, с аккуратно уложенными, тронутыми сединой волосами и глазами, в которых при звуке имени Агаты мелькнуло что-то похожее одновременно на тепло и настороженность.

— Стейси, — повторила она медленно, будто пробуя имя на вкус. — Ну надо же. Агата столько о тебе рассказывала, а я всё думала, доведётся ли познакомиться воочию.

— Дорис? — уточнила я на всякий случай.

— Она самая, — кивнула женщина, отступая в сторону, пропуская меня внутрь. — Заходи, деточка, нечего на пороге стоять. Гарольд! — крикнула она куда-то вглубь квартиры, обращаясь, судя по всему, к мужу. — У нас гостья, внучка Агаты!

Из соседней комнаты донёсся невнятный, но вполне доброжелательный отклик, и Дорис, махнув мне рукой, провела меня в небольшую, но уютную гостиную, заставленную старой, но заботливо сохранённой мебелью, — определённо квартиру людей, проживших здесь не один десяток лет и давно нашедших своё, устойчивое равновесие среди привычных вещей.

— Присаживайся, — Дорис указала на потёртый, но мягкий диван. — Чаю хочешь? Хотя постой, что я спрашиваю, конечно хочешь, у меня как раз чайник только вскипел.

Она скрылась на кухне, продолжая говорить оттуда достаточно громко, чтобы я могла расслышать каждое слово, — и я, оставшись на мгновение одна в этой тёплой, обжитой комнате, поймала себя на мысли, что не знаю толком, с чего начать разговор о том, что на самом деле привело меня сюда.

Дорис вернулась с подносом, на котором позвякивали две чашки и блюдце с печеньем, расставила всё на низком столике между нами и, кряхтя, опустилась в кресло напротив, тщательно расправив полы халата.

— Ну, — сказала она, разливая чай по чашкам с той неспешной обстоятельностью, что свойственна людям, которым больше некуда торопиться, — рассказывай, деточка, что привело тебя ко мне. Хотя, подозреваю, дело не только в желании познакомиться со старой подругой бабушки.

Я невольно улыбнулась её проницательности.

— Честно говоря, нет, — призналась я, принимая чашку. — Я разбираю вещи бабушки и наткнулась на кое-что странное. Миссис Уитфилд сказала, что в последний год Агата вела себя необычно, и что вы с ней часто общались в это время. Я подумала, может быть, вы знаете больше о том, что её тревожило.

Улыбка на лице Дорис слегка потускнела, а взгляд на мгновение скользнул в сторону окна, будто она искала там ответ или, быть может, просто собиралась с мыслями.

—  Уитфилд болтает больше, чем следовало бы, — заметила она без особой злобы, скорее с той усталой снисходительностью, с которой давно смирившиеся люди относятся к чужим слабостям. — Но в этот раз она права. Агата действительно изменилась за последний год. Больше молчала. Больше думала о чём-то своём.

— О чём именно, вы не знаете?

Дорис отпила чай, не спеша с ответом, и я почувствовала, что этот разговор потребует куда большего терпения, чем беседа с болтливой соседкой.

— Мы дружили с Агатой почти шестьдесят лет, — сказала она наконец. — Со школьной скамьи ещё. И за все эти годы она никогда, ни разу, не говорила о том, что случилось с твоей матерью и отцом. — Дорис посмотрела на меня прямо, и в этом взгляде мелькнуло что-то похожее на извинение. — Прости, если это звучит грубо, деточка, но это правда. Она заперла эту тему на замок так крепко, что даже я, её лучшая подруга, не смела и заикнуться о ней.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось при этих словах, но заставила себя кивнуть, показывая, что готова слушать дальше.

— А потом, где-то с год назад, — продолжила Дорис, — она вдруг сама начала спрашивать меня о старых временах. О тех, кого мы обе знали в молодости. Особенно про Элеонору.

— Кто такая Элеонора? — спросила я, чувствуя, как узнаваемое покалывание любопытства пробегает по спине.

— Наша общая подруга, ещё со школы, — Дорис вздохнула, и в этом вздохе было что-то более глубокое, чем обычная стариковская ностальгия. — Пропала в шестьдесят восьмом. Просто ушла однажды вечером и не вернулась. Полиция тогда поискала для вида, да и бросила — время такое было, не любили копать глубоко в подобных делах. Мы с Агатой были совсем девчонками, а Элеонора... она была красавицей, каких поискать. Все мальчишки по ней сохли.

— И бабушка вдруг заинтересовалась этим спустя столько десятилетий?

— Не то слово «заинтересовалась», — Дорис покачала головой. — Одержимость, я бы сказала. Приходила ко мне чуть ли не каждую неделю, всё расспрашивала — с кем Элеонора встречалась перед исчезновением, куда ходила, что говорила в последние дни. Я ей отвечала, как могла, хотя память уже не та, что раньше, а потом... — Дорис замялась, будто взвешивая, стоит ли продолжать.

— Что потом? — тихо подтолкнула я.

— А потом она однажды прямо спросила меня, — Дорис понизила голос, хотя в квартире, кроме нас и невидимого пока Гарольда где-то в соседней комнате, не было ни души, — не ходила ли Элеонора незадолго до исчезновения в... — она осеклась на полуслове, будто слово застряло у неё в горле, и торопливо поднесла чашку к губам, делая долгий, нарочитый глоток.

— Куда? — я подалась вперёд, не в силах скрыть нетерпение в голосе.

Дорис поставила чашку обратно на блюдце — руки её, я заметила, слегка дрожали, — и посмотрела на меня с выражением, в котором смешались тревога и что-то похожее на сожаление о собственной несдержанности.

— В салон, — произнесла она наконец, очень тихо, будто само это слово требовало осторожного обращения. — Спросила, не ходила ли Элеонора в тот салон на площади.

Я замерла, чашка застыла на полпути ко рту.

— Какой салон?

Дорис открыла было рот, чтобы ответить, но в это мгновение из соседней комнаты раздался скрип, а следом — шаркающие шаги, и в гостиную, опираясь на трость, вошёл пожилой мужчина с добрым, изборождённым морщинами лицом.

— Дорис, ты обещала мне партию в шахматы ещё час назад, — произнёс он с лёгким укором, а затем, заметив меня, приветливо кивнул. — О, у нас гости. Простите, не хотел мешать.

— Гарольд, — Дорис вскочила с неожиданной для её возраста поспешностью, и я успела заметить, как она бросила на мужа быстрый, почти умоляющий взгляд, — это внучка Агаты, зашла в гости. Мы уже почти закончили, дорогой, иди пока подготовь доску.

Мужчина понимающе кивнул и удалился обратно тем же неспешным шагом, а Дорис, дождавшись, пока за ним закроется дверь, повернулась ко мне снова — но взгляд её теперь был другим, более собранным, более осторожным, будто короткое появление мужа послужило ей напоминанием о какой-то невидимой черте, которую не стоило переступать.

— Знаешь, деточка, — сказала она, поднимаясь и тем самым явно давая понять, что разговор подходит к концу, — становится поздно, а Гарольд ждать не любит. Спасибо, что зашла, было приятно наконец познакомиться.

— Дорис, — я тоже поднялась, чувствуя, как разочарование мешается с растущей тревогой, — про какой салон вы говорили? Пожалуйста, это важно.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, будто взвешивая в последний раз, стоит ли говорить дальше, а потом покачала головой — не отказом, а скорее сожалением о собственной нерешительности.

— Не сегодня, — тихо произнесла она. — Приходи в другой раз, одна, без лишних ушей. Расскажу, что помню. Но обещай мне одну вещь, Стейси.

— Какую?

— Будь осторожна, — сказала она, и голос её впервые за весь разговор прозвучал по-настоящему серьёзно, лишённый привычной стариковской теплоты. — Агата не зря молчала все эти годы. И если она вдруг решила заговорить перед самой смертью — может быть, потому что чувствовала: время у неё почти закончилось, а кому-то ещё нужно успеть узнать правду.

Я вышла из подъезда в уже почти совсем сгустившиеся сумерки, слова Дорис продолжали крутиться в голове настойчивым, тревожным эхом. «Салон на площади». Единственный салон, который я видела на площади за все эти дни, — тот самый, с золотой вывеской, мимо которого я прошла в первый день, ощутив необъяснимое, необоснованное на тот момент беспокойство.

Я остановилась посреди пустеющей улицы, чувствуя, как разрозненные кусочки головоломки начинают, пусть медленно и неохотно, складываться в нечто более цельное. Пропавшая подруга Агаты в шестьдесят восьмом. Вырезки о пропажах и странных «омоложениях», которые бабушка хранила десятилетиями. Её вечерние прогулки в сторону центра незадолго до смерти. Записка с предупреждением. И теперь — салон, тот самый, что продолжал работать, сверкая чистыми витринами на фоне остального обветшалого города, будто ему одному было чуждо само понятие времени и его разрушительной силы.

Домой я возвращалась короткой дорогой, машинально, не особо всматриваясь в темнеющие улицы, погружённая в собственные мысли настолько, что едва не прошла мимо поворота на Хейл-стрит. Лишь у самой калитки, нащупывая в кармане ключ, я вдруг замерла, ощутив то самое, уже знакомое чувство — будто кто-то наблюдает.

Я обернулась, вглядываясь в сгустившиеся тени вдоль улицы, в тёмные окна соседних домов, в силуэты деревьев, слегка покачивающихся на вечернем ветру. Улица была совершенно пуста — ни единой души, ни единого движения, если не считать той самой ветки, которую я так убеждённо винила в прошлый раз.

Но чувство это не проходило, даже когда я вошла в дом, заперла за собой дверь на все замки и, задёрнув шторы в гостиной плотнее обычного, опустилась в зелёное кресло с чашкой чая, которую налила скорее по привычке, чем из реального желания пить.

Мысли неотступно возвращались к одному и тому же вопросу, который я не решилась задать Дорис напрямую, но который теперь разрастался в голове с пугающей отчётливостью: если Элеонора действительно ходила в тот салон незадолго до исчезновения тридцать пять лет назад — а салон, судя по моим собственным наблюдениям, выглядел так, будто время обходило его стороной, — то кто вообще мог управлять подобным местом на протяжении стольких десятилетий?

Я достала блокнот Агаты, лежавший всё ещё на журнальном столике среди прочих найденных вещей, и принялась листать его заново, на этот раз более внимательно, выискивая любое упоминание — прямое или косвенное — самого места, хоть какой-то намёк на название, адрес, имя владельца. Но записи бабушки, как назло, продолжали хранить ту же осторожную обтекаемость, что и раньше — обрывочные мысли, вырезки без указания источника, отдельные слова, обведённые в кружок без всякого пояснения: «жертва», «цена», «нельзя было соглашаться».

На одной из последних заполненных страниц — почерк здесь выглядел заметно более торопливым, неровным, будто писавшая рука дрожала сильнее обычного, — я наткнулась на короткую фразу, которую сначала пролистала, не придав значения, но потом, что-то почуяв, вернулась к ней снова.

«Если она приедет, я должна успеть рассказать. Пока не поздно. Пока он не понял, кто она такая».

Я перечитала эти строки трижды, чувствуя, как холодок медленно, но неумолимо расползается вдоль позвоночника. «Она». «Он». Ни единого имени, ни единой конкретики — но что-то в самой формулировке, в этой отчаянной спешке между строк заставляло меня почти физически ощущать тревогу, владевшую бабушкой в последние месяцы её жизни.

Кто такой этот «он», о котором Агата знала достаточно, чтобы бояться, что тот «поймёт, кто я такая»? И почему сама мысль о том, что кто-то узнает о моём приезде в Гливерг, судя по всему, представлялась ей настолько опасной, что она отчаянно пыталась успеть предупредить меня — но так и не успела?

Я закрыла блокнот, чувствуя, как усталость — не физическая, а какая-то более глубокая, изматывающая — начинает брать своё, и поймала себя на мысли, что впервые с момента приезда действительно, по-настоящему испугалась. Не абстрактной, размытой тревогой от чужого недружелюбного города, а конкретным, острым осознанием того, что бабушка, возможно, не просто хранила старые секреты из простой скрытности характера.

Она пыталась защитить меня от чего-то. От кого-то. И, судя по всему, так и не успела сказать самого главного.