Глава 3
Четверг встретил меня затянутым облаками небом — тем ровным, лишённым красок серым, которое как будто нарочно приберегают для подобных дней, чтобы даже погода не смела диссонировать с происходящим. Я лежала в постели ещё несколько минут после того, как открыла глаза, слушая, как дождь — не сильный, скорее морось — тихо шуршит по листьям каштана за окном, и собиралась с силами для того, что предстояло сделать.
Чёрное платье, которое я привезла из Парижа, оказалось слегка помятым после долгой дороги в чемодане, и я потратила добрых десять минут, разглаживая его руками перед старым, потускневшим зеркалом в бабушкиной спальне — своей комнаты для подобного случая мне казалось недостаточно, будто торжественность момента требовала большего пространства, даже если это пространство принадлежало покойнице. Собственное отражение смотрело на меня с нехарактерной бледностью, тени под глазами выдавали две ночи беспокойного, урывками сна, а руки, когда я поправляла воротник, чуть заметно дрожали — не от холода.
Церковь, когда я подошла к ней без четверти одиннадцать, уже собрала вокруг себя небольшую группу людей, топчущихся у входа под зонтами и в чёрных плащах, — гораздо больше, чем я ожидала, если честно, учитывая, как мало бабушка, судя по всему, откровенничала даже с ближайшими соседями. Разговоры при моём приближении стихали неровными волнами, будто кто-то методично убавлял звук в разных концах толпы поочерёдно, и я снова, как и в первый день, ощутила на себе десятки взглядов — оценивающих, любопытных, а порой и откровенно неприязненных.
— Мисс Флин, — обратился ко мне пожилой мужчина в потёртом пальто, которого я видела впервые. — Примите соболезнования. Ваша бабушка была хорошей женщиной.
— Спасибо, — ответила я, не совсем понимая, стоит ли протягивать руку или это будет неуместно, и в итоге ограничившись коротким кивком.
Не успела я отойти на пару шагов, как услышала за спиной приглушённый, но вполне различимый голос — не то чтобы шёпот, скорее то нарочитое понижение тона, которым люди делятся мнением, зная, что оно всё равно долетит до адресата:
— ...Столько лет носа не казала, а теперь явилась, наследство делить...
Я не обернулась. Не потому, что не задело — задело, и довольно ощутимо, — а потому что давно научилась не давать удовлетворения тем, кто рассчитывает на видимую реакцию. Вместо этого я расправила плечи чуть заметнее обычного и прошла в церковь, где приглушённый свет свечей и запах ладана хотя бы отчасти позволяли спрятаться от посторонних взглядов за спасительной полутьмой.
Отец Бенедикт вёл службу с той же мягкой, неспешной интонацией, с которой разговаривал со мной при нашей первой встрече, — голос его разносился под сводами старой церкви ровно, без излишнего пафоса, и на мгновение мне показалось, что за этой профессиональной размеренностью проступает нечто более личное, будто он действительно скорбел о человеке, которого хоронил, а не просто выполнял ритуал.
— Агата Лэнгдон прожила долгую жизнь в этом городе, — говорил он, обводя взглядом собравшихся, — жизнь, полную забот, тревог и, — здесь он сделал одну из своих характерных пауз, — многого из того, что она предпочитала нести в одиночестве.
Кто-то в задних рядах кашлянул, неловко и слишком громко для такого тихого момента. Я скользнула взглядом по собравшимся — их набралось, наверное, человек тридцать, — и с удивлением отметила лица, которые уже успела запомнить: миссис Уитфилд у прохода, промакивающая глаза платком с той театральностью, что выдавала скорее удовольствие от собственной роли скорбящей, чем настоящее горе; мистер Гривз из похоронного бюро, стоящий у самого выхода со сложенными руками; Мэйбл из закусочной, единственная, кто, поймав мой взгляд, ответила короткой, тёплой, ободряющей улыбкой.
Заметила я и тех, кого не было. Шериф Мурхед не пришёл. Впрочем, зная его настрой при нашей единственной встрече, удивляться этому не приходилось.
После службы процессия медленно двинулась к кладбищу, расположенному сразу за церковью, — той самой низкой оградой, мимо которой я проходила несколько дней назад в поисках морга. Дождь к этому времени немного усилился, барабаня по раскрытым зонтам с монотонным, убаюкивающим постоянством, а земля под ногами, влажная и рыхлая, чавкала при каждом шаге.
У самой могилы, вырытой рядом с двумя другими, более старыми надгробиями — я мельком заметила фамилию «Лэнгдон» на одном из них и мысленно отложила это на потом, — отец Бенедикт произнёс последние слова, короткие, почти формальные, и гроб медленно опустили в землю под сдержанные, приглушённые всхлипы нескольких женщин из первых рядов.
Именно в этот момент, стоя у края могилы с букетом простых белых лилий в руках — единственным, что я решилась купить сама, помня о нелюбви бабушки к «излишествам», — я почувствовала на себе взгляд. Не такой, как остальные — не любопытный, не осуждающий, а другой, более пристальный, будто прожигающий сквозь пелену дождя откуда-то издалека.
Я подняла глаза и увидела фигуру — мужскую, судя по силуэту, — стоящую у самой границы кладбища, там, где начинался лес, обступавший город плотной, тёмной стеной. Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть черты лица, да и капюшон — или, может быть, просто высокий воротник плаща — скрывал большую часть головы, но что-то в самой позе, в неподвижности этого человека, стоящего под дождём без зонта, без малейшего движения, заставило меня забыть на секунду о собственном горе и всём остальном происходящем вокруг.
Я моргнула, стряхивая с ресниц дождевые капли, и снова посмотрела в ту сторону.
Фигуры уже не было.
Я обвела взглядом опушку леса, ожидая увидеть удаляющийся силуэт, хоть какое-то движение среди деревьев, — но там было пусто, лишь мокрые стволы и клубящийся у земли туман, будто человек, стоявший там мгновение назад, попросту растворился в этой серой, промозглой пелене.
# Глава 3. Похороны *(исправленная концовка)*
...Церемония закончилась вскоре после этого — люди начали медленно расходиться, обмениваясь короткими фразами соболезнования, торопясь укрыться от усиливающегося дождя. Миссис Уитфилд подошла ко мне ещё раз, стиснула мою руку своей прохладной ладонью и произнесла что-то стандартное про «если что понадобится, дорогая, я всегда рядом», после чего поспешила прочь вместе с остальными.
— Стейси? — раздался голос совсем рядом, мужской, незнакомый, но звучащий скорее с осторожным сочувствием, чем с любопытством, к которому я уже успела привыкнуть за эти дни.
Я обернулась. Передо мной стоял парень примерно моего возраста, в тёмной куртке, с мокрыми от дождя волосами, прилипшими ко лбу, и тем неловким, но искренним выражением лица, какое бывает у людей, не слишком привычных к похоронам, но всё равно старающихся сказать что-то правильное.
— Извини, что вот так, без предупреждения, — он слегка смутился, будто только сейчас осознал, что я понятия не имею, кто он такой. — Джонни. Мы сталкивались тут в городе пару раз, ты вряд ли запомнила. Я знал твою бабушку — по соседству вырос, она мне ещё в детстве яблоки из сада выносила, когда я мимо забора шастал.
— Стейси, — ответила я, хотя, судя по тому, как он произнёс моё имя секунду назад, представление было уже излишним. — Приятно познакомиться. Хотя, наверное, не при таких обстоятельствах хотелось бы.
— Да уж, — он неловко улыбнулся, — момент не самый удачный для знакомств, согласен.
— Джонни у нас вечно выбирает самое неподходящее время для всего, — раздался ещё один голос, и рядом с нами возник второй парень — повыше, с копной ярко-рыжих кудрявых волос, промокших не меньше, чем у его приятеля, и с той открытой, почти щенячьей улыбкой, которая обычно сразу располагает к себе. — Феликс. Приятно познакомиться, хоть и жаль, что при таких обстоятельствах.
— Уже второй раз слышу эту фразу за минуту, — заметила я, отвечая на его улыбку своей, чуть более уставшей. — Видимо, весь город сговорился.
— Маленький город — маленький набор вежливых фраз, — пожал плечами Феликс. — Слушай, дождь только усиливается, а ты выглядишь так, будто вот-вот либо разрыдаешься, либо простудишься насмерть — и то, и другое как-то не хочется наблюдать в первый же день знакомства. Тут недалеко есть старое кафе, переждём хотя бы, пока ливень немного стихнет.
Я взглянула на небо, откуда дождь действительно уже лил куда решительнее, чем во время самой церемонии, потом на свежий могильный холм позади, на белые лилии, уже полностью потемневшие от воды, и почувствовала, что сил стоять здесь дальше, в одиночестве переживая это всё, у меня попросту не осталось.
— Ладно, — согласилась я. — Ведите.
Кафе оказалось крошечным, уютным местечком в паре кварталов от кладбища — деревянные столы, потрёпанные временем, но чисто протёртые, запотевшие от тепла окна и негромкая музыка, доносящаяся откуда-то из глубины помещения. Мы устроились за столиком у окна, и я, стянув мокрый плащ, наконец почувствовала, как напряжение, копившееся весь день, немного отпускает плечи.
— Так ты правда из самого Парижа? — спросил Феликс, разглядывая меня с тем неприкрытым любопытством, которое, кажется, было общей местной чертой, но у него выглядело куда более обезоруживающе, чем у миссис Уитфилд. — Ничего себе, а к нам-то каким ветром?
— Наследство бабушки, — коротко ответила я. — И, судя по всему, придётся задержаться дольше, чем планировала.
— А ты сам не местный, я так понимаю? — спросила я, поворачиваясь к нему. — Акцент немного другой, да и вообще...
— В точку, — Феликс усмехнулся, откидываясь на спинку стула. — Перебрался сюда год назад, у меня тут тётка живёт. Ну и, если честно, задержался в основном из-за баскетбольной площадки у школы — на удивление приличная для такой дыры. Играю почти каждый день, если погода позволяет.
— А я тут всю жизнь, — добавил Джонни, до этого молчаливо помешивавший кофе. — Родился, вырос, никуда особо не рвался. Твоя бабушка меня, считай, полжизни знала — суровая была женщина, но справедливая. Никогда не забуду, как она мне однажды за разбитое окно теплицы всю голову продрала, а потом сама же испекла пирог, чтоб я не расстраивался.
Я невольно улыбнулась этой картине — куда более живой и тёплой, чем всё, что я успела узнать об Агате за последние несколько дней.
— Похоже на неё, — сказала я тихо. — Строгая, но не злая.
Разговор потёк дальше — легче, свободнее, чем я могла ожидать после такого тяжёлого дня, — Феликс с увлечением рассказывал про местную баскетбольную команду, в которую его почти сразу же затянули, Джонни вставлял язвительные, но беззлобные комментарии по поводу его спортивных амбиций, и за этой непринуждённой болтовнёй я впервые за долгое время почувствовала себя не чужачкой под прицелом настороженных взглядов, а просто человеком, которому наконец дали немного перевести дух.
— Кстати, — сказала я, разглядывая Феликса поверх кружки с чаем, — тебе кто-нибудь говорил, что с такими кудряшками ты мог бы сниматься в рекламе шампуня? Серьёзно, это просто произведение искусства.
Феликс расплылся в довольной, чуть смущённой улыбке, взъерошив рукой мокрые рыжие волосы, а Джонни фыркнул в свою чашку, едва не подавившись кофе.
— Вот, — произнёс он, отсмеявшись, — наконец кто-то оценил по достоинству. А то я ему сто раз говорил, что он смахивает на мокрого пуделя после каждого дождя, а он обижается почему-то.
— Пудель — это благородная порода, между прочим, — парировал Феликс с притворным достоинством, отчего я не удержалась и рассмеялась впервые за весь этот долгий, изматывающий день, — тихо, устало, но совершенно искренне.
Дождь стих так же незаметно, как и усилился, — где-то за окном кафе тучи начали расходиться неохотными рваными клочьями, пропуская редкие, ещё несмелые лучи предвечернего солнца. Мы просидели там, наверное, около часа, и к тому моменту, когда Феликс наконец глянул на часы и присвистнул, обнаружив, сколько времени пролетело, разговор успел скатиться от баскетбола к обсуждению того, какие рестораны Гливерг мог бы предложить парижанке — спойлер: практически никаких, кроме заведения самой Мэйбл.
— Ладно, — сказал Джонни, поднимаясь и придерживая для меня стул с той старомодной галантностью, которая в Париже давно вышла из моды, но здесь смотрелась вполне органично, — пойдём, провожу тебя. Дождь вроде закончился, но лужи после него ещё те, не хочу, чтобы ты в темноте где-нибудь навернулась.
— Я тоже с вами, — тут же вставил Феликс, вскакивая следом. — Мне всё равно в ту сторону — ну, почти. Более-менее. Совсем чуть-чуть в другую, но какая разница.
Джонни закатил глаза, но не стал спорить, и мы втроём вышли на свежий, промытый дождём воздух, пахнущий мокрым камнем и влажной листвой. Улицы Гливерга в этот час выглядели неожиданно мирно — солнце, пробивающееся сквозь редеющие облака, золотило лужи на мостовой, а сам город, ещё вчера казавшийся мне таким настороженным и чужим, теперь выглядел почти уютным, будто дождь смыл заодно и часть того гнетущего напряжения, витавшего в воздухе с момента моего приезда.
По дороге мы болтали о всяких мелочах — Феликс всё пытался выяснить, правда ли, что в Париже все повально пьют вино на завтрак, а я с удовольствием разрушала этот стереотип, — и когда впереди уже показался знакомый каштан у дома номер семь, Джонни вдруг остановился и полез в карман куртки.
— Слушай, — сказал он, доставая потрёпанный блокнот и вырывая из него листок, — если что понадобится — город показать, вопрос какой возникнет, или просто с кем-то поговорить, кроме стен пустого дома, — звони. Серьёзно.
Он черкнул на листке номер и протянул мне. Феликс тут же с готовностью выудил откуда-то из недр куртки ручку.
— И мой тоже давай запишем, — заявил он, — а то Джонни забудет тебе передать привет от лучшего баскетболиста Гливерга, если что.
— Единственного баскетболиста Гливерга, — поправил Джонни, но всё же продиктовал мне и номер Феликса, пока тот старательно записывал свой на обратной стороне того же листка.
Я убрала бумажку в карман плаща, ощущая неожиданное, тёплое чувство благодарности — не то чтобы я рассчитывала на подобное гостеприимство в первый же день похорон, но после стольких настороженных, колючих взглядов это простое, бесхитростное дружелюбие подействовало почти целительно.
— Спасибо, — сказала я искренне. — За всё. За кафе, за компанию. Не думала, что этот день закончится хоть немного не ужасно.
— Обращайся, — Феликс дружелюбно толкнул меня плечом на прощание. — И насчёт кудряшек — заходи ещё, у меня их много хороших фраз про волосы заготовлено, только повод давай.
Джонни закатил глаза во второй раз за вечер, попрощался чуть более сдержанно, и они оба двинулись обратно в сторону центра, а я, проводив их взглядом, толкнула калитку и вошла в дом, чувствуя, как усталость — на этот раз не тревожная, а просто человеческая, — наконец накрывает меня с головой.
Я успела только скинуть промокшие туфли и заварить чай, когда вспомнила, что так и не позвонила Вивьен после похорон, хотя обещала держать её в курсе. Я набрала номер, слушая длинные гудки, и на третьем Вивьен взяла трубку почти сразу же, будто ждала звонка с телефоном в руках.
— Ну как? — спросила она без предисловий, и в голосе её звучала та неподдельная тревога, которую умела скрывать разве что за деланой бодростью.
— Похоронили, — я опустилась в кресло, обхватив кружку с чаем обеими ладонями. — Народу пришло больше, чем я думала. Хотя, кажется, половина — просто из любопытства, поглазеть на «ту самую внучку».
— Люди — отвратительные создания, — вздохнула Вивьен, — а вторая половина?
— Была вполне тёплой, — я невольно улыбнулась, вспомнив кафе, рыжие кудряшки Феликса и смех Джонни. — Познакомилась с двумя местными парнями, вытащили меня переждать дождь, немного отвлекли. Ничего особенного, но было приятно.
Я коротко пересказала ей события последних дней — морг, уборку, странный альбом без единой фотографии родителей, и, наконец, ту фигуру на кладбище, растворившуюся в тумане прежде, чем я успела разглядеть хоть что-то. Вивьен слушала, не перебивая, и когда я закончила, на другом конце повисла короткая, задумчивая пауза.
— Мне это не нравится, — сказала она наконец, тем самым деловым, собранным тоном, который появлялся у неё всякий раз, когда она переставала быть просто подругой и превращалась в человека, привыкшего анализировать детали ради работы. — Альбом без фотографий твоих родителей — это странно, Стейси, даже для сдержанной английской бабушки. А фигура на кладбище... может, и правда просто дождь и нервы, но после всего остального совпадение подозрительное.
— Я тоже так подумала, — призналась я, — но не хочу пока делать поспешных выводов. Может, это просто маленький город со своими маленькими тараканами.
— Слушай, — Вивьен на секунду замолчала, будто взвешивая решение, — дай мне пару дней разобраться с делами в редакции, и я приеду к тебе. Дня через три, максимум четыре. Не хочу, чтобы ты сидела одна в этом доме и копалась во всей этой жути в одиночку.
— Вивьен, тебе не обязательно...
— Обязательно, — перебила она твёрдо, тем тоном, который не оставлял места для возражений ещё с университетских времён. — Ты моя лучшая подруга, у тебя, судя по всему, целый сундук семейных загадок и подозрительный городок в придачу. Я бы себе не простила, если бы отпустила тебя туда одну и просто ждала новостей по телефону.
Я почувствовала, как к горлу подкатывает неожиданный ком благодарности, и лишь усмехнулась, чтобы скрыть предательскую дрожь в голосе.
— Ладно, — сказала я. — Через три дня. Буду ждать.
Мы поболтали ещё немного — о вещах куда менее зловещих, о редакционных сплетнях и её последнем неудачном свидании, — и когда я наконец повесила трубку и осталась одна в тихой, полутёмной гостиной, впервые за этот долгий, изматывающий день мне стало чуть менее одиноко, будто одно только знание, что через три дня рядом будет кто-то по-настоящему близкий, делало весь этот странный, настороженный город чуточку менее пугающим.