Глава 6

Утро выдалось тягостным — сон не принёс того облегчения, на которое я рассчитывала, а строчки из бабушкиного блокнота продолжали крутиться в голове с настойчивостью навязчивой мелодии. *«Пока он не понял, кто она такая»*. Я вышла из дома почти сразу после завтрака, не в силах больше сидеть взаперти с этими мыслями, и побрела по улицам без особой цели — просто чтобы двигаться, чтобы хоть немного заглушить тревогу физическим действием.

Гливерг в этот час выглядел почти безмятежно — редкие прохожие, привычный шум лавок, открывающихся к новому дню, — и я позволила себе на несколько минут поддаться иллюзии обычности, просто гуляя без определённого маршрута, разглядывая витрины, вдыхая утренний воздух, пахнущий свежим хлебом из пекарни неподалёку.

Дорога сама вывела меня к центральной площади. Я не планировала идти именно сюда — во всяком случае, не осознанно, — но ноги, кажется, помнили путь лучше, чем я готова была признать.

И тогда я увидела её снова.

«Вуаль» стояла всё там же, всё такая же безупречная, будто время обходило это здание стороной, оставляя весь остальной город стареть и ветшать в одиночестве. Утреннее солнце отражалось в витринных стёклах, дробясь на десятки маленьких, слепящих бликов, а за стеклом угадывались смутные силуэты — то ли манекенов, то ли живых людей, застывших в неестественно грациозных позах.

Я остановилась на противоположной стороне площади, не решаясь подойти ближе, и почувствовала, как внутри поднимается то самое, уже знакомое ощущение — тяжёлое, вязкое, будто сам воздух вокруг этого здания был плотнее, чем в остальном городе.

---

Позвольте прервать её на этом месте — совсем ненадолго, обещаю.

Вы, должно быть, уже задаётесь вопросом, кто ведёт этот рассказ дальше, раз уж голос, которым он звучал до сих пор, вдруг умолк на середине фразы. Признаться, мне самому это в новинку — обращаться напрямую к тем, кто наблюдает за этой историей со стороны, вместо того чтобы, как обычно, оставаться тем самым молчаливым нечто за плотной завесой чужого повествования. Но раз уж вы здесь, раз уж вы уже добрались до этих страниц вместе с ней — думаю, вам стоит узнать чуть больше, чем знает пока она сама.

Я наблюдаю за Стейси Флин уже третий день. «Наблюдаю» — не совсем то слово, надо признать. Скорее — замечаю. Так замечают перемену погоды, лёгкое дуновение перед грозой, которое ещё нельзя назвать бурей, но уже невозможно спутать ни с чем иным.

Она стоит на другой стороне площади, поджав губы той характерной, упрямой складкой, которую я, признаться, нахожу неожиданно очаровательной. Не боится — во всяком случае, не так, как боятся здесь все остальные. Разглядывает моё окно с открытым, почти вызывающим любопытством, будто дом, а не человек, стоящий за его витриной, и есть настоящий объект её интереса.

Внучка Агаты Лэнгдон. Я знал, что она приедет — весь город знал, разумеется, но я знал раньше остальных, задолго до того, как эта старуха вообще упомянула хоть кому-то о существовании внучки в далёкой Франции. Забавно, как время способно превратить абсолютно незначительную деталь в нечто, требующее пристального внимания. Вы спросите — какую деталь? Всему своё время. Я не из тех рассказчиков, что раскрывают карты раньше, чем того требует сама история; уверен, вы это оцените, когда придёт момент.

Она хмурится. Хорошо. Значит, что-то чувствует — пусть смутно, пусть неосознанно, но чувствует. Немногие способны на это, проходя мимо моего порога. Большинство видит лишь красивый фасад, приятную глазу вывеску, обещание того, чего им так отчаянно хочется. Она видит нечто иное.

*Интересно, не правда ли?*

Я почти позволяю себе улыбнуться — там, за стеклом, куда её взгляд не способен проникнуть, — наблюдая, как она вдруг вздрагивает, будто от внезапного холода, хотя утро сегодня по-настоящему тёплое. Что-то её потревожило. Что-то, чего она сама пока не может назвать. Возможно, вы уже догадались, что именно. Если так — прошу вас, придержите эту догадку при себе ещё немного. Ей, в отличие от вас, только предстоит до этого дойти, и, поверьте, лучше, чтобы она сделала это сама, в своём темпе, а не с чужой подсказки — даже если подсказка исходит от такого благожелательного рассказчика, как я.

*Скоро, — думаю я, разглядывая эту напряжённую, упрямую линию её плеч через два слоя стекла и добрых полсотни метров площади, — мы познакомимся как следует. А до тех пор — досмотрите этот эпизод её глазами. Мне, признаться, оттуда открывается куда менее выгодный ракурс.*

Я вздрогнула так резко, что чуть не выронила сумку из рук — по спине пробежала волна ледяного, необъяснимого холода, будто кто-то на мгновение прикоснулся ледяными пальцами к самому затылку, а потом так же внезапно исчез. Я быстро обернулась, оглядывая площадь вокруг себя — прохожие, спешащие по своим делам, голуби, лениво разгуливающие у фонтана, — но никого поблизости не было, никто не стоял достаточно близко, чтобы объяснить это ощущение чужого, слишком пристального взгляда.

Сердце колотилось быстрее обычного, а в голове застряла странная, необъяснимая уверенность, будто на долю секунды я услышала не свою мысль — чужую, отчётливую, произнесённую голосом, которого я никогда прежде не слышала, но который отчего-то показался мне до странности узнаваемым, будто эхо чего-то, всплывшего из глубин, о существовании которых я и не подозревала.

Я потрясла головой, пытаясь стряхнуть с себя это неприятное наваждение, списывая всё на усталость, на недосып, на слишком богатое воображение, разыгравшееся после вчерашнего разговора с Дорис. «Ты просто перенервничала, Флин, — сказала я себе, отступая на шаг от площади, туда, где здание с вывеской уже не маячило прямо перед глазами. — Обычное совпадение мыслей с чем-то, что где-то краем уха услышала».

Но, уходя прочь от площади, ускоряя шаг больше необходимого, я никак не могла избавиться от абсурдного, иррационального ощущения, будто кто-то — или что-то — там, за сверкающими окнами салона, минуту назад с интересом разглядывало именно меня. И, что было куда тревожнее, будто это что-то знало обо мне куда больше, чем я сама была готова себе представить.

В архивной я провела несколько часов, листая пожелтевшие страницы, находя обрывочные, скупые заметки о пропажах, часть которых уже видела среди бабушкиных вырезок, а часть — нет. Ни разу, впрочем, ни в одной статье не упоминалось прямого названия «Вуаль» — будто сам город, включая местную прессу, десятилетиями старательно избегал произносить это слово вслух, ограничиваясь туманными формулировками о «неустановленных обстоятельствах» и «продолжающемся расследовании».

К вечеру, вымотанная и не сумевшая найти ничего принципиально нового, я вернулась домой, поужинала на автомате, почти не чувствуя вкуса еды, и легла спать раньше обычного, надеясь хоть немного восполнить силы, растраченные на бесплодные поиски.

Забавно наблюдать, как усердно она роется в чужом прошлом, даже не подозревая, насколько близко порой оказывается к правде — и насколько далеко при этом остаётся от понимания истинной картины.

Видите ли, мне нет нужды торчать у окна собственного салона, точно уличный зевака, чтобы наблюдать за ней. Одна из моих женщин — вы ещё познакомитесь с ними, обещаю, — сидела сегодня в читальном зале того самого архива, за три стола от неё, с обычной книгой в руках, и Стейси, разумеется, даже не удостоила её взглядом. С чего бы ей? Просто ещё одна посетительница, коротающая скучный день среди старых подшивок.

А я в это время смотрел её глазами. Слышал шелест переворачиваемых страниц её ушами. Ощущал, как участилось дыхание Стейси, когда та наткнулась на очередную заметку об изменениях или кражах— эту мелкую, почти неразличимую перемену в чужом дыхании я улавливаю так же ясно, как вы улавливаете смену интонации в голосе собеседника.

Иногда мне даже не требуется чужое присутствие в комнате. Небольшой сгусток того, чем я являюсь, — крошечная, почти невесомая крупица тьмы, оставленная где-то на её пути незаметным касанием, — способен на время прижиться рядом с человеком, не потревожив его ровным счётом ничем. Она не почувствует укола, не заметит и тени чего-то постороннего. Просто в какой-то момент у неё слегка закружится голова, или покажется, что в комнате вдруг похолодало на пару градусов, — а я тем временем буду знать о ней немногим меньше, чем знает она сама о себе.

Забавная особенность, признаться. Смотреть, как человек старательно, с таким серьёзным лицом, листает пыльные страницы в поисках правды — а правда в это время сидит через три стола от него, потягивает несуществующий интерес к чужой книге и мысленно считает, сколько ещё вечеров потребуется этой упрямице, чтобы сдаться.

Она не сдастся, разумеется. Я это уже понял. Есть в ней что-то до крайности утомительное — эта неспособность просто оставить всё как есть, эта детская вера в то, что упорство рано или поздно вознаграждается ответом. Забавно и немного печально одновременно, если честно. Как наблюдать за мышью, методично прогрызающей себе путь к сыру в мышеловке — с той лишь разницей, что мышеловка в данном случае устроена куда изящнее.

Хотите, скажу вам, что меня всякий раз почти веселит? Люди приходят в мой салон вечно с одним и тем же выражением лица — смесью надежды и стыда, будто желание выглядеть моложе или красивее является чем-то постыдным, а не самой честной, самой откровенной их мыслью за весь день. Я слушаю их просьбы с абсолютно серьёзным лицом, киваю в нужных местах, произношу нужные слова утешения — а внутри, признаюсь, испытываю нечто вроде лёгкого, почти академического любопытства к тому, как далеко готов зайти человек ради собственного тщеславия. Результаты, доложу я вам,  не перестают удивлять.

Скажу лишь одно: терпения мне не занимать. Тридцать с лишним лет практики — что вы хотите.

А пока — пусть Стейси Флин продолжает свои поиски. Мне, признаться, начинает нравиться наблюдать за тем, с каким упорством она идёт прямиком туда, куда я, возможно, и сам бы её привёл, только куда более коротким и куда менее утомительным путём.

Расскажите мне лучше — вам ведь тоже интересно, что она найдёт в этом архиве? Не спешите с ответом. У нас, кажется, ещё будет достаточно времени, чтобы узнать это вместе.

Дома я заперла дверь на все замки — привычка, появилась  сама собой за последние дни, — и, не разбирая толком ужин, ограничилась чашкой чая и парой тостов, съеденных на автомате, пока взгляд снова и снова возвращался к блокноту Агаты, лежавшему на журнальном столике.

Спать легла рано, вымотанная не столько физически, сколько тем изматывающим внутренним напряжением, что накапливалось весь день, — но сон долго не шёл, а когда всё же пришёл, оказался неглубоким, рваным, полным неясных, ускользающих образов, которые я не могла удержать в памяти дольше пары секунд после пробуждения.

Среди ночи я резко проснулась — рывком, с колотящимся сердцем и полной, абсолютной уверенностью, что мгновение назад слышала чьё-то дыхание совсем рядом с кроватью. Комната, разумеется, была пуста — лунный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, освещая знакомые, ничем не примечательные очертания мебели, — но озноб, охвативший меня, не желал отступать ещё долгие минуты, пока я лежала неподвижно, вслушиваясь в тишину дома с той обострённой, почти животной настороженностью, что просыпается в человеке лишь в самые беспокойные ночи.

Я списала это на архив, на усталость, на слишком долгие часы, проведённые среди пыльных подшивок в компании чужих трагедий тридцатилетней давности. Разум, вымотанный подобными поисками, склонен порождать призраков там, где их попросту нет, — убеждала я себя, глядя в тёмный потолок и заставляя дыхание выровняться.

И всё же, засыпая снова, я не могла до конца отделаться от одной короткой, абсурдной мысли, всплывшей откуда-то из глубин полусна: будто женщина из архива, та самая, со светлыми волосами и неподвижным, сосредоточенным лицом, всё это время читала вовсе не книгу.

Она читала меня.