Глава 15. Сто хаусов, два месяца и трава, на которую они упали

Шестьдесят второй день начался с того, что Вика проснулась злой.

Не просто злой. Не «с утра не выспалась». А по-настоящему злой. Той злостью, которая у Черной ведьмы бывает раз в году и от которой лучше прятаться в подвале.

Я поняла это сразу, потому что проснулась от того, что она стучала ручкой по блокноту. Тук. Тук. Тук. Как дятел. Как метроном. Как предвестник конца света.

— Вика, — сказала я сонно, потягиваясь — осторожно, насколько позволяла правая сторона. — Ты чего?

— Мне скучно, — сказала Вика.

Я замерла.

— Скучно? — переспросила я.

— Скучно, — подтвердила Вика. — Мы месяц наказывали парней. Мы посадили четыреста деревьев. Мы сварили тонну капусты. Они ели угли, мыли туалеты, читали Толстого на одной ноге. И что? Они живы. Они здоровы. Они даже, кажется, стали лучше.

— Разве это плохо? — спросила я.

— Это не плохо, — сказала Вика. — Это недостаточно.

Я надула щёчки. Скрестила руки на груди — левая поверх правой. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Вика, — сказала я. — Ты хочешь их убить?

— Нет, — сказала Вика. — Я хочу, чтобы они запомнили на всю жизнь.

— Они уже запомнят.

— Недостаточно.

— Вика.

— Лена.

— Пожалуйста.

Вика посмотрела на меня. Долго. Очень долго. Потом вздохнула.

— Ладно, — сказала она. — Не убить. Но пошутить можно.

— Пошутить? — переспросила я.

— Пошутить, — сказала Вика. И улыбнулась — медленно, опасно, так, как умела только она. — Мы придумаем сто хаусов. Сто шуток. Сто маленьких, безобидных, но очень раздражающих вещей.

— Хаусов? — переспросила я. — Это что?

— Это такие штуки, — сказала Вика. — Как в интернете. Пранки. Подставы. Шутки. Которые не убивают, но выводят из себя.

Я задумалась. Потом посмотрела на неё.

— А парни?

— Что парни?

— Они же будут страдать.

— Они привыкли, — сказала Вика. — Они уже два месяца страдают.

— Но...

— Лена, — перебила Вика. — Ты не хочешь участвовать. Хорошо. Ты не хочешь придумывать. Хорошо. Но не мешай нам делать то, что мы хотим.

Я вздохнула. Надула щёчки. И кивнула.

— Ладно, — сказала я. — Но если они заплачут...

— Мы знаем, — сказала Вика. — Ты вмешаешься.

— Да, — сказала я. — Вмешаюсь.

Вика открыла блокнот. Перевернула страницу. И начала писать.

К обеду в палате Вики собрался военный совет.

Я лежала на своей койке — меня перевезли в палату Вики, потому что там было больше места, — и наблюдала. Девочки сидели вокруг стола, который парни притащили из коридора. На столе лежал блокнот Вики. Рядом — чашки с чаем, который парни принесли. И пироги, которые парни испекли.

— Итак, — сказала Вика. — Сто хаусов. Думаем.

— Первое, — сказала Майки, поднимая руку. — Подмена обуви. Все левые ботинки — на правую ногу. Все правые — на левую.

— Это классика, — сказала Арина. — Но работает.

— Записываю, — сказала Вика.

— Второе, — сказала Шинобу из угла, где она сидела в своём огромном чёрном худи, натянув капюшон почти на самые глаза. — Соль вместо сахара. Во всей еде. Каждый день.

— Это жестоко, — сказала я.

— Это смешно, — сказала Шинобу.

— Записываю, — сказала Вика.

— Третье, — сказала Джесс тихо, из тени. — Сдвигать все вещи на два сантиметра влево. Каждую ночь. Пусть думают, что сходят с ума.

— Это гениально, — сказала Майки.

— Это жестоко, — сказала я.

— Это смешно, — сказала Майки.

— Записываю, — сказала Вика.

— Четвёртое, — сказала Маргана. — Пусть в их комнатах каждый день появляется по одному живому бобру. Никто не знает, откуда они берутся. Никто не знает, куда они уходят.

— У Странника же есть бобр, — сказала Кеи.

— Вот именно, — сказала Маргана. — Пусть думает, что его бобр размножается.

— Записываю, — сказала Вика.

— Пятое, — сказала Чайник. — Пусть их отражения в зеркалах моргают с задержкой. На полсекунды позже. Каждый раз.

— Это страшно, — сказала я.

— Это смешно, — сказала Чайник.

— Записываю, — сказала Вика.

— Шестое, — сказала Ви. — Пусть все их телефоны будут на беззвучном режиме. И пусть они не смогут его включить. Три дня.

— Это жестоко, — сказала я.

— Это очень жестоко, — согласилась Ви. — Но эффективно.

— Записываю, — сказала Вика.

— Седьмое, — сказала Люци, стоя у стены со скрещёнными руками. — Пусть каждый раз, когда они садятся, стул отодвигается на сантиметр. Каждый раз. Всегда.

— Это раздражает, — сказала Кеи.

— Вот именно, — сказала Люци.

— Записываю, — сказала Вика.

— Восьмое, — сказала Арина. — Пусть все их носки станут разноцветными. В стирке. Пусть не понимают, как это произошло.

— Это смешно, — сказала Майки.

— Это очень смешно, — согласилась Арина.

— Записываю, — сказала Вика.

— Девятое, — сказала Кеи. — Пусть все двери в их доме скрипят. Все. Каждый раз. Когда открываются. Когда закрываются. Всегда.

— Это бесит, — сказала Майки.

— Вот именно, — сказала Кеи.

— Записываю, — сказала Вика.

— Десятое, — сказала Майки. — Пусть гимн играет у них в головах. Постоянно. Каждую минуту. Даже во сне.

— Это уже не хаус, — сказала я. — Это пытка.

— Это хаус, — сказала Майки. — Просто очень эффективный.

— Записываю, — сказала Вика.

Она перевернула страницу. И продолжила писать.

— Одиннадцатое, — сказала она сама. — Пусть вся их обувь будет набита мелкими камушками. Каждое утро. Заново.

— Это жестоко, — сказала я.

— Это смешно, — сказала Вика.

— Двенадцатое, — сказала Шинобу. — Пусть их будильники звонят на пять минут раньше. Каждый день. И пусть они не смогут их переставить.

— Это бесит, — сказала Арина.

— Вот именно, — сказала Шинобу.

— Тринадцатое, — сказала Джесс. — Пусть их тени двигаются не так, как они. Чуть-чуть. Незаметно. Но достаточно, чтобы они сомневались в реальности.

— Это страшно, — сказала я.

— Это смешно, — сказала Джесс.

— Четырнадцатое, — сказала Маргана. — Пусть в их комнатах каждый день появляется по одному живому пауку. Никто не знает, откуда они берутся. Никто не знает, куда они уходят.

— Это ужасно, — сказала я.

— Это смешно, — сказала Маргана.

— Пятнадцатое, — сказала Чайник. — Пусть все их фотографии будут немного повёрнуты. На пять градусов. Каждый день. Заново.

— Это бесит, — сказала Кеи.

— Вот именно, — сказала Чайник.

— Шестнадцатое, — сказала Ви. — Пусть все их ручки перестанут писать. Все. Каждый день. Заново.

— Это жестоко, — сказала я.

— Это смешно, — сказала Ви.

— Семнадцатое, — сказала Люци. — Пусть все их зажигалки перестанут работать. Все. Каждый день. Заново.

— У Призрака же есть зажигалка, — сказала Майки.

— Вот именно, — сказала Люци.

— Восемнадцатое, — сказала Арина. — Пусть все их зеркала будут немного запотевшими. Всегда. Даже когда не жарко.

— Это раздражает, — сказала я.

— Это смешно, — сказала Арина.

— Девятнадцатое, — сказала Кеи. — Пусть вся их одежда будет немного мала. На один размер. Каждый день. Заново.

— Это жестоко, — сказала я.

— Это смешно, — сказала Кеи.

— Двадцатое, — сказала Майки. — Пусть все их чашки будут немного протекать. Всегда. Немного. Но достаточно, чтобы они заметили.

— Это бесит, — сказала Шинобу.

— Вот именно, — сказала Майки.

— Двадцать первое, — сказала Вика. — Пусть их подушки будут немного влажными. Каждую ночь. Заново.

— Это ужасно, — сказала я.

— Это смешно, — сказала Вика.

— Двадцать второе, — сказала Шинобу. — Пусть их одеяла будут немного короткими. Каждую ночь. Заново. Чтобы они мёрзли.

— Это жестоко, — сказала я.

— Это смешно, — сказала Шинобу.

— Двадцать третье, — сказала Джесс. — Пусть их тени будут немного длиннее, чем должны быть. Всегда. Немного. Но достаточно, чтобы они заметили.

— Это страшно, — сказала я.

— Это смешно, — сказала Джесс.

— Двадцать четвёртое, — сказала Маргана. — Пусть в их комнатах каждый день будет немного земли. На полу. Никто не знает, откуда она берётся. Никто не знает, куда она уходит.

— Это бесит, — сказала Кеи.

— Вот именно, — сказала Маргана.

— Двадцать пятое, — сказала Чайник. — Пусть все их лампочки будут немного тусклыми. Всегда. Немного. Но достаточно, чтобы они заметили.

— Это раздражает, — сказала я.

— Это смешно, — сказала Чайник.

Вика закончила писать. Посмотрела на список. Улыбнулась.

— Двадцать пять, — сказала она. — Ещё семьдесят пять. Продолжим завтра.

Я вздохнула. Надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Вы уверены? — спросила я тихо.

— Уверены, — хором сказали девочки.

— Ладно, — сказала я. — Но если они заплачут...

— Мы знаем, — сказала Вика. — Ты вмешаешься.

— Да, — сказала я. — Вмешаюсь.

Парни пришли в восемь утра.

Они выглядели уставшими. Мокрыми. И очень, очень несчастными. Но в руках у них были пироги. Много пирогов. Сливовых. С корицей.

— Мы испекли, — сказал Такемичи, ставя пироги на стол. — Всю ночь пекли.

— Молодцы, — сказала Вика. — Но это не всё.

— Не всё? — переспросил Альберт.

— Не всё, — подтвердила Вика. — У нас есть новый список.

Она протянула им блокнот. Парни посмотрели. Потом переглянулись. Потом снова посмотрели.

— Это... это хаусы, — сказал Алекс.

— Хаусы, — подтвердила Вика. — Сто штук. Мы придумали двадцать пять. Остальные будут появляться по мере вдохновения.

— Но... — Альберт замолчал. — Мы же уже всё сделали. Месяц. Триста пунктов.

— Это было наказание, — сказала Вика. — Это — развлечение.

— Для кого? — спросил Ярослав.

— Для нас, — сказала Вика. — И для Лены. Она будет смотреть и смеяться.

Я надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Я не буду смеяться, — сказала я.

— Будешь, — сказала Вика. — Все будут.

Парни переглянулись. Потом посмотрели на меня. Я лежала на своей койке, укрытая одеялом до подбородка, с бинтами на правой руке, и смотрела на них.

— Я не хотела, — сказала я тихо. — Это они.

— Мы знаем, — сказал Такемичи. — Ты бы никогда.

— Не стала бы, — подтвердила я.

— Но мы заслужили, — сказал Альберт.

— Заслужили, — согласился Алекс.

И они пошли выполнять.

Первым хаусом была подмена обуви.

Все левые ботинки — на правую ногу. Все правые — на левую.

Я смотрела в окно своей палаты и видела, как Такемичи и Альберт выходят из дома. Они шли как пингвины. Неуклюже. Смешно. И очень, очень несчастно.

— Они идут как утки, — сказала я.

— Как пингвины, — поправила Майки, стоя рядом. — Но да. Смешно.

— Я не смеюсь, — сказала я.

— Ты улыбаешься.

— Это не смех. Это... улыбка.

— Это смех, — сказала Майки. — И это нормально. Ты имеешь право смеяться.

Я посмотрела на парней. На Такемичи, который спотыкался на каждом шагу. На Альберта, который держался за стену. На Алекса, который пытался идти нормально, но не мог. На Ярослава, который смотрел на свои ноги с выражением «что происходит». На Кураму, который смеялся — единственный, кто смеялся. На Странника, чей бобр сидел на плече и, кажется, тоже смеялся. На Призрака, который пытался закурить, но не мог найти зажигалку — потому что она была в другом ботинке. На Консула, который что-то записывал в блокнот и не мог понять, почему его почерк такой кривой. На Антimа, который пытался идти как модель, но выглядел как модель, которая выпила. На Ворона, который пытался идти как ворон, но выглядел как ворон, который забыл, как летать. На Дефолта, который в маске и бандане и перепутанных ботинках выглядел как человек, которого привезли на принудительные работы и забыли выдать инструкцию. И на Куминена, который пытался идти как маг, но выглядел как маг, который потерял свой посох.

— Да, — сказала я наконец. — Это смешно.

И засмеялась. Тихо. Про себя. Но всё равно засмеялась.

Вторым хаусом была соль вместо сахара.

Во всей еде. Каждый день.

Парни принесли завтрак. Пироги. Сливовые. С корицей. Только вместо сахара — соль.

Я видела, как Такемичи откусил кусок. Как его лицо сморщилось. Как он посмотрел на пирог с ужасом. Как он посмотрел на Альберта. Как Альберт откусил кусок. Как его лицо сморщилось. Как он посмотрел на Такемичи. Как они посмотрели друг на друга. Как они посмотрели на Вику. Как Вика улыбнулась.

— Вкусно? — спросила Вика.

— Нет, — хором сказали парни.

— Вот и хорошо, — сказала Вика. — Продолжайте.

Я тихо засмеялась. Про себя. Но всё равно засмеялась.

Третьим хаусом было сдвигать все вещи на два сантиметра влево.

Каждую ночь.

Парни не понимали, что происходит. Они просыпались. Они смотрели на свои вещи. Они думали, что им кажется. Они ставили вещи на место. Они ложились спать. Они просыпались. Вещи снова были сдвинуты. Они думали, что сходят с ума.

— Это гениально, — сказала Майки, наблюдая за ними из окна.

— Это жестоко, — сказала я.

— Это смешно, — сказала Майки.

Я смотрела на парней. На Такемичи, который переставлял свою кружку. На Альберта, который переставлял свою тарелку. На Алекса, который переставлял свою книгу. На Ярослава, который переставлял свою цепочку. На Кураму, который переставлял свою толстовку. На Странника, который переставлял своего бобра. На Призрака, который переставлял свою зажигалку. На Консула, который переставлял свои очки. На Антimа, который переставлял свой тренч. На Ворона, который переставлял свою маску. На Дефолта, который переставлял свою бандану. И на Куминена, который переставлял своё одеяние.

— Да, — сказала я наконец. — Это смешно.

И засмеялась. Тихо. Про себя. Но всё равно засмеялась.

Четвёртым хаусом были бобры.

Каждый день. По одному. В их комнатах. Никто не знал, откуда они берутся. Никто не знал, куда они уходят.

Парни сходили с ума. Они искали бобров. Они находили бобров. Они пытались поймать бобров. Бобры убегали. Они прятались. Бобры появлялись снова. Они кричали. Бобры смотрели на них. Они молились. Бобры уходили. Они думали, что всё закончилось. Бобры возвращались.

— Это гениально, — сказала Маргана, наблюдая за ними из окна.

— Это жестоко, — сказала я.

— Это смешно, — сказала Маргана.

Я смотрела на парней. На Такемичи, который прятался под одеялом. На Альберта, который сидел на стуле с поднятыми ногами. На Алекса, который держал в руках тапок. На Ярослава, который смотрел в окно с выражением «Господи, за что». На Кураму, который пытался поймать бобра. На Странника, который смотрел на своего бобра с подозрением. На Призрака, который пытался закурить, но не мог найти зажигалку — потому что бобр её украл. На Консула, который что-то записывал в блокнот и не мог понять, почему его почерк такой кривой — потому что бобр сидел на блокноте. На Антimа, который пытался выглядеть как модель, но выглядел как модель, которая увидела бобра. На Ворона, который пытался выглядеть как ворон, но выглядел как ворон, который увидел бобра. На Дефолта, который в маске и бандане и с бобром на голове выглядел как человек, которого привезли на принудительные работы и который теперь точно сойдёт с ума. И на Куминена, который пытался выглядеть как маг, но выглядел как маг, который увидел бобра и потерял веру в магию.

— Да, — сказала я наконец. — Это смешно.

И засмеялась. Громко. Впервые за долгое время.

Девочки переглянулись. И тоже засмеялись. Все. Вместе.

Пятым хаусом были отражения.

Моргали с задержкой. На полсекунды позже. Каждый раз.

Парни смотрели в зеркала. Парни моргали. Отражения моргали. С задержкой. На полсекунды позже. Парни отшатывались. Парни смотрели снова. Парни моргали. Отражения моргали. С задержкой. На полсекунды позже. Парни кричали. Парни убегали. Парни возвращались. Парни смотрели снова. Отражения смотрели на них. Моргали. С задержкой. На полсекунды позже.

— Это страшно, — сказала я.

— Это смешно, — сказала Чайник.

Я смотрела на парней. На Такемичи, который закрыл зеркало полотенцем. На Альберта, который закрыл зеркало одеялом. На Алекса, который закрыл зеркало книгой. На Ярослава, который закрыл зеркало цепочкой. На Кураму, который закрыл зеркало толстовкой. На Странника, который закрыл зеркало бобром. На Призрака, который закрыл зеркало зажигалкой. На Консула, который закрыл зеркало блокнотом. На Антimа, который закрыл зеркало тренчем. На Ворона, который закрыл зеркало маской. На Дефолта, который закрыл зеркало банданой. И на Куминена, который закрыл зеркало одеянием.

— Да, — сказала я наконец. — Это смешно.

И засмеялась. Тихо. Про себя. Но всё равно засмеялась.

Шестым хаусом были телефоны.

На беззвучном режиме. Три дня. И они не могли его включить.

Парни сходили с ума. Они смотрели на телефоны. Они нажимали кнопки. Ничего не происходило. Они нажимали снова. Ничего не происходило. Они трясли телефоны. Ничего не происходило. Они кричали на телефоны. Ничего не происходило. Они молились. Ничего не происходило.

— Это жестоко, — сказала я.

— Это очень жестоко, — согласилась Ви. — Но эффективно.

Я смотрела на парней. На Такемичи, который смотрел на телефон с выражением «почему ты меня не любишь». На Альберта, который смотрел на телефон с выражением «я тебя разобью». На Алекса, который смотрел на телефон с выражением «я тебя продам». На Ярослава, который смотрел на телефон с выражением «я тебя сожгу». На Кураму, который смотрел на телефон с выражением «я тебя съем». На Странника, который смотрел на телефон с выражением «я тебя отдам бобру». На Призрака, который смотрел на телефон с выражением «я тебя подожгу зажигалкой». На Консула, который смотрел на телефон с выражением «я тебя запишу в блокнот». На Антimа, который смотрел на телефон с выражением «я тебя выброшу в окно». На Ворона, который смотрел на телефон с выражением «я тебя утоплю». На Дефолта, который смотрел на телефон с выражением «я тебя закопаю». И на Куминена, который смотрел на телефон с выражением «я тебя отправлю в другое измерение».

— Да, — сказала я наконец. — Это смешно.

И засмеялась. Громко. Впервые за долгое время.

Седьмым хаусом были стулья.

Каждый раз, когда они садились, стул отодвигался на сантиметр. Каждый раз. Всегда.

Парни садились. Стул отодвигался. Парни падали. Парни вставали. Парни садились снова. Стул отодвигался. Парни падали. Парни вставали. Парни садились снова. Стул отодвигался. Парни падали. Парни вставали. Парни садились снова. Стул отодвигался. Парни падали. Парни вставали. Парни садились снова. Стул отодвигался. Парни падали. Парни вставали. Парни садились снова. Стул отодвигался. Парни падали. Парни вставали. Парни садились снова. Стул отодвигался. Парни падали. Парни вставали. Парни садились снова. Стул отодвигался. Парни падали. Парни вставали. Парни садились снова. Стул отодвигался. Парни падали. Парни вставали. Парни садились снова. Стул отодвигался. Парни падали. Парни вставали. Парни садились снова.

— Это раздражает, — сказала Кеи.

— Вот именно, — сказала Люци.

Я смотрела на парней. На Такемичи, который падал. На Альберта, который падал. На Алекса, который падал. На Ярослава, который падал. На Кураму, который падал. На Странника, который падал. На Призрака, который падал. На Консула, который падал. На Антimа, который падал. На Ворона, который падал. На Дефолта, который падал. И на Куминена, который падал.

— Да, — сказала я наконец. — Это смешно.

И засмеялась. Тихо. Про себя. Но всё равно засмеялась.

Восьмым хаусом были носки.

Разноцветные. В стирке. Никто не знал, как это произошло.

Парни смотрели на носки. Парни смотрели на стиральную машину. Парни смотрели на носки. Парни смотрели на стиральную машину. Парни смотрели на носки. Парни смотрели на стиральную машину. Парни смотрели на носки. Парни смотрели на стиральную машину. Парни смотрели на носки. Парни смотрели на стиральную машину. Парни смотрели на носки. Парни смотрели на стиральную машину. Парни смотрели на носки. Парни смотрели на стиральную машину. Парни смотрели на носки. Парни смотрели на стиральную машину.

— Это смешно, — сказала Арина.

— Это очень смешно, — согласилась Майки.

Я смотрела на парней. На Такемичи, который держал разноцветные носки. На Альберта, который держал разноцветные носки. На Алекса, который держал разноцветные носки. На Ярослава, который держал разноцветные носки. На Кураму, который держал разноцветные носки. На Странника, который держал разноцветные носки. На Призрака, который держал разноцветные носки. На Консула, который держал разноцветные носки. На Антimа, который держал разноцветные носки. На Ворона, который держал разноцветные носки. На Дефолта, который держал разноцветные носки. И на Куминена, который держал разноцветные носки.

— Да, — сказала я наконец. — Это смешно.

И засмеялась. Тихо. Про себя. Но всё равно засмеялась.

Девятым хаусом были двери.

Скрипели. Все. Каждый раз. Когда открывались. Когда закрывались. Всегда.

Парни открывали двери. Двери скрипели. Парни закрывали двери. Двери скрипели. Парни открывали двери. Двери скрипели. Парни закрывали двери. Двери скрипели. Парни открывали двери. Двери скрипели. Парни закрывали двери. Двери скрипели. Парни открывали двери. Двери скрипели. Парни закрывали двери. Двери скрипели.

— Это бесит, — сказала Майки.

— Вот именно, — сказала Кеи.

Я смотрела на парней. На Такемичи, который открывал дверь. На Альберта, который закрывал дверь. На Алекса, который открывал дверь. На Ярослава, который закрывал дверь. На Кураму, который открывал дверь. На Странника, который закрывал дверь. На Призрака, который открывал дверь. На Консула, который закрывал дверь. На Антimа, который открывал дверь. На Ворона, который закрывал дверь. На Дефолта, который открывал дверь. И на Куминена, который закрывал дверь.

— Да, — сказала я наконец. — Это смешно.

И засмеялась. Тихо. Про себя. Но всё равно засмеялась.

Десятым хаусом был гимн.

В головах. Постоянно. Каждую минуту. Даже во сне.

Парни сходили с ума. Они слышали гимн. Они слышали гимн. Они слышали гимн. Они слышали гимн. Они слышали гимн. Они слышали гимн. Они слышали гимн. Они слышали гимн. Они слышали гимн. Они слышали гимн. Они слышали гимн. Они слышали гимн. Они слышали гимн. Они слышали гимн. Они слышали гимн. Они слышали гимн. Они слышали гимн. Они слышали гимн.

— Это уже не хаус, — сказала я. — Это пытка.

— Это хаус, — сказала Майки. — Просто очень эффективный.

Я смотрела на парней. На Такемичи, который держался за голову. На Альберта, который держался за голову. На Алекса, который держался за голову. На Ярослава, который держался за голову. На Кураму, который держался за голову. На Странника, который держался за голову. На Призрака, который держался за голову. На Консула, который держался за голову. На Антimа, который держался за голову. На Ворона, который держался за голову. На Дефолта, который держался за голову. И на Куминена, который держался за голову.

— Да, — сказала я наконец. — Это смешно.

И засмеялась. Громко. Впервые за долгое время.

Так прошла ещё неделя.

Парни страдали. Парни сходили с ума. Парни молились. Парни проклинали всё на свете. Но они не сдавались. Они продолжали. Они делали. Они терпели.

А я смотрела. И улыбалась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.

Потому что рядом был он. Карлайл. Каждый день. Каждое утро. Каждый вечер.

Он приходил. Он садился рядом. Он держал меня за руку. Он смотрел на меня. Долго. Тепло.

— Ты смеёшься, — сказал он однажды.

— Я не смеюсь, — сказала я.

— Смеёшься. У тебя уголки губ вверх.

— Это не смех. Это... улыбка.

— Это смех, — сказал он. — И это прекрасно.

Я надула щёчки. И посмотрела на него. Долго. Очень долго.

— Ты странный, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он.

— Ты слишком добрый.

— Я знаю.

— И слишком красивый.

Он улыбнулся.

— Это комплимент?

— Это факт, — сказала я. — Но я не ищу отношений.

— Я знаю, — сказал он. — Ты говорила.

— Я просто напоминаю.

— Напоминай сколько хочешь, — сказал он. — Я всё равно буду рядом.

Я вздохнула. Надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Ты упрямый, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он. — Как и ты.

— Я не упрямая. Я просто... не хочу.

— Не хочешь чего?

— Не хочу, чтобы ты тратил на меня время. Я некрасивая. У меня шрамы. Я...

— Лена, — перебил он. — Замолчи.

Я замолчала.

Он наклонился ближе. Очень близко. И поцеловал меня в лоб. Медленно. Нежно. Так, как будто я была чем-то драгоценным.

— Ты красивая, — сказал он. — И я не трачу на тебя время. Я его тебе отдаю. Потому что хочу. Потому что ты — это ты. И потому что я люблю тебя.

Я смотрела на него. И в этот момент я поняла, что не хочу, чтобы он уходил. Не хочу, чтобы он отступал. Не хочу, чтобы он перестал говорить эти слова.

— Хорошо, — прошептала я. — Будь рядом.

Он улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Спасибо, — сказал он.

Два месяца.

Шестьдесят один день. Триста пунктов. Сто хаусов. Четыреста деревьев. Тонна капусты. Тонна углей. Тонна слёз. Тонна смеха. Тонна любви.

И вот настал день выписки.

Я проснулась рано. Раньше всех. Потянулась — осторожно, насколько позволяла правая сторона. Зевнула — тихо, по-кошачьи. И принюхалась.

Весна. Настоящая. Тёплая. Яркая. Живая.

— Сегодня, — сказала Вика, стоя в дверях. — Сегодня нас выписывают.

Я посмотрела на неё. На мою Черную ведьму. На мою наставницу. На мою сестру.

— Сегодня, — повторила я.

— Сегодня, — подтвердила Вика. — Всех. Всех девочек. И всех парней. И даже Дедушку.

— Дедушку?

— Он приедет. За нами. На машине.

Я улыбнулась. Тихо. Про себя. Но всё равно улыбнулась.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда — вставай. Надо собираться.

Сборы были долгими.

Не потому, что у нас было много вещей. А потому, что мы не хотели уходить. Мы привыкли к этой больнице. К этим палатам. К этим стенам. К этим медсёстрам. К этому запаху. К этому гимну. К этим хаусам.

— Я буду скучать, — сказала Юки, держа в руках свою новую куклу — ту, которую ей подарили парни.

— По чему? — спросила Арина.

— По всему, — сказала Юки. — По гимну. По бобрам. По соли вместо сахара.

— По соли? — переспросила Кеи.

— По соли, — подтвердила Юки. — Это было смешно.

— Это было жестоко, — сказала Ви.

— Это было смешно, — сказала Юки.

Я посмотрела на неё. На маленькую девочку тринадцати лет. Ростом 130 сантиметров. В платье с рукавами-крылышками. С причёской «Мальвина». И улыбнулась.

— Ты права, — сказала я. — Это было смешно.

Парни пришли к обеду.

Они выглядели уставшими. Грязными. Голодными. Но счастливыми. Точнее, не счастливыми. Но довольными. Немного.

— Мы закончили, — сказал Такемичи. — Всё. Все хаусы. Все сто.

— Знаю, — сказала Вика. — Молодцы.

— Мы хотим... — начал Альберт, но замолчал.

— Что? — спросила Вика.

— Мы хотим извиниться, — сказал Алекс. — По-настоящему. Не потому, что вы заставили. А потому, что мы поняли.

Вика посмотрела на них. Долго. Очень долго. Потом посмотрела на меня.

Я лежала на своей койке. Укрытая одеялом до подбородка. С бинтами на правой руке. Смотрела на них. И молчала.

— Лена, — сказала Вика. — Что скажешь?

Я посмотрела на парней. На всех. На их лица. На их глаза. На их руки. На их одежду.

— Я не хочу, чтобы вы извинялись, — сказала я тихо. — Я хочу, чтобы вы не делали так больше.

— Не будем, — хором сказали парни.

— Правда? — спросила я.

— Правда, — хором сказали парни.

Я надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда... я вас прощаю.

Парни замерли. Посмотрели на меня. Долго. Очень долго.

— Что? — переспросил Такемичи.

— Я вас прощаю, — повторила я. — Но не потому, что вы искупили. А потому, что я устала злиться.

Парни смотрели на меня. И в их глазах было что-то такое, от чего мне стало тепло. Что-то, что я не могла назвать.

— Спасибо, — сказал Такемичи тихо.

— Не за что, — сказала я. — А теперь — идите. Собирайтесь. Нас выписывают.

Парни замерли. Посмотрели на меня. Потом на Вику. Потом снова на меня.

— Выписывают? — переспросил Альберт.

— Выписывают, — подтвердила Вика. — Сегодня.

— Сегодня? — переспросил Алекс.

— Сегодня, — подтвердила Вика.

Парни переглянулись. Потом посмотрели на меня. Потом на девочек. Потом снова друг на друга.

И тогда это случилось.

Такемичи упал первым.

Он просто рухнул. Прямо там. На пол. Лицом вниз. И застонал. Не от боли. От счастья. От облегчения. От того, что всё закончилось.

Альберт упал вторым. Рядом с ним. На спину. И засмеялся. Громко. Истерически. Как человек, который два месяца не смеялся.

Алекс упал третьим. На бок. И закрыл лицо руками. И заплакал. Не от грусти. От счастья.

Ярослав упал четвёртым. На живот. И начал бить кулаками по полу. Не сильно. Просто. От радости.

Курама упал пятым. На спину. И заорал. Громко. Счастливо.

Странник упал шестым. Вместе с бобром. И бобр тоже упал. И тоже, кажется, был счастлив.

Призрак упал седьмым. На бок. И закурил. Наконец-то. Потому что нашёл зажигалку.

Консул упал восьмым. На спину. И начал смеяться. Тихо. Спокойно. Как человек, который всё понял.

Антim упал девятым. На живот. И начал кататься по полу. Как ребёнок.

Ворон упал десятым. На спину. И раскинул руки. Как крылья. Как ворон, который наконец-то может летать.

Дефолт упал одиннадцатым. На бок. И снял маску. И улыбнулся. Впервые за два месяца.

И Куминен упал двенадцатым. На спину. И начал смеяться. Громко. Счастливо. Как маг, который наконец-то нашёл свой посох.

Они лежали на полу. Все двенадцать. И смеялись. И плакали. И радовались. И благодарили всё на свете.

— Свобода! — закричал Такемичи.

— Свобода! — закричал Альберт.

— Свобода! — закричали все остальные.

Девочки смотрели на них. И смеялись. Все. Вместе.

А я смотрела на них. И улыбалась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.

А потом мы вышли на улицу.

Все. Вместе. Девочки. Парни. Медсёстры. Врачи. Даже Дедушка. Который приехал на большой чёрной машине.

И когда парни вышли на улицу. На солнце. На воздух. На свободу.

Они упали.

Прямо на траву. Все двенадцать. Лицом вниз. Руками в стороны. Как звёзды. Как морские звёзды. Как люди, которые два месяца не видели неба.

— Трава! — закричал Такемичи. — Трава!

— Солнце! — закричал Альберт. — Солнце!

— Воздух! — закричал Алекс. — Воздух!

— Свобода! — закричал Ярослав. — Свобода!

— Счастье! — закричал Курама. — Счастье!

— Бобр! — закричал Странник. — Бобр!

— Зажигалка! — закричал Призрак. — Зажигалка!

— Блокнот! — закричал Консул. — Блокнот!

— Тренч! — закричал Антim. — Тренч!

— Крылья! — закричал Ворон. — Крылья!

— Маска! — закричал Дефолт. — Маска!

— Магия! — закричал Куминен. — Магия!

И они лежали на траве. И смеялись. И плакали. И радовались.

А мы смотрели на них. И смеялись. Все. Вместе.

А потом я почувствовала руку на своей руке.

Я посмотрела. Это был Карлайл. Он стоял рядом. Держал меня под руку. И смотрел на меня. Долго. Тепло.

— Как ты? — спросил он.

— Хорошо, — сказала я. — Очень хорошо.

— Ты счастлива?

Я посмотрела на него. На его светлые волосы. На его спокойные глаза. На его тёплую улыбку.

— Да, — сказала я. — Счастлива.

Он улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Я рад, — сказал он.

И в этот момент я поняла, что больше не боюсь. Не боюсь шрамов. Не боюсь будущего. Не боюсь отношений.

Потому что рядом был он. Карлайл Каллен. Самый красивый мужчина на планете. Который любил меня. Меня. Девушку со шрамами. Девушку, которая ест как хомячок. Девушку, которая зевает как котёнок. Девушку, которая картавит.

Я улыбнулась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.