Глава 3. Торт, слёзы и слишком красивый доктор

Прошло три дня.

Три дня, которые для нашей палаты пролетели как один миг, а для парней в полуразрушенном доме растянулись в вечность. Три дня, за которые я, Лена, научилась спать на левом боку, есть левой рукой и не смотреть на своё отражение в зеркале. Три дня, за которые девочки окончательно потеряли голову из-за Карлайла Каллена.

Я лежала на своей койке, укрытая до подбородка тонким одеялом, и смотрела, как за окном падает снег. Утро было тихим, серым, уютным. Больница ещё спала, и только где-то вдалеке гудели трубы отопления, да медсёстры перешёптывались в коридоре.

Я зевнула — тихо, по-кошачьи, прикрыв рот левой рукой. Потом потянулась, осторожно, чувствуя, как натягиваются бинты на правой стороне тела. Боль стала привычной. Не приятной, но привычной. Как старый знакомый, который приходит без приглашения, но уже не пугает.

Правая сторона моего тела всё ещё была покрыта повязками. Ожог последней степени — это не шутка. Врачи говорили, что нужно время. Много времени. И шрамы. Обязательно шрамы. Я слушала их и кивала. А потом надувала щёчки и думала о чём-то другом. О сне. О еде. О том, как мило выглядят девочки, когда краснеют.

Потому что девочки краснели. Постоянно. Каждый раз, когда в палату заходил Карлайл.

Он заходил три раза в день. Утром, в обед и вечером. И каждое его появление было как маленькое представление.

Утром он приходил с проверкой. Все девочки мгновенно просыпались — даже те, кто до этого спал как убитый. Кеи поправляла волосы. Арина выпрямляла спину. Майки скрещивала руки на груди так, чтобы её цепочки красиво позвякивали. Шинобу медленно, плавно поднимала голову, и её платиновые волосы падали на плечи. Ви делала вид, что читает, хотя книга была перевёрнута. Люци поворачивалась к окну, но я видела, как её взгляд скользит в его сторону. Джесс выходила из тени — специально, чтобы он её заметил. Маргана делала вид, что перебирает травы, но на самом деле смотрела на него поверх пучков полыни. Чайник создавала иллюзии — то цветы на подоконнике, то птиц за окном, — чтобы привлечь его внимание. Вика просто улыбалась. Медленно. Опасно. Так, как умела только она.

А Юки пряталась за подушку и подглядывала одним глазом. Ей было тринадцать. Она ещё не умела смотреть на мужчин. Но училась.

Я же просто лежала. Смотрела в потолок. Или в окно. Или на свои руки — левую, здоровую, и правую, замотанную. И ждала, когда он подойдёт ко мне.

Потому что он всегда подходил ко мне последней. И я не знала, почему. Может, потому что я была самой пострадавшей. Может, потому что я не смотрела на него так, как остальные. Может, потому что я просто... была.

— Доброе утро, Лена, — сказал он, подходя к моей койке.

Я повернула голову. Карлайл стоял рядом, в своём белоснежном халате, с планшетом в руках. Его светлые волосы были уложены идеально, как всегда. Глаза — спокойные, тёплые, внимательные. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни жалости, ни снисходительности. Только... участие.

— Доброе, — ответила я тихо, картавя. — Как ваши дела?

Он улыбнулся. Так, как умел только он — тепло, искренне, чуть склонив голову набок.

— Мои дела хорошо. А твои?

— Нормально, — сказала я. — Спала.

— Это хорошо. — Он присел на стул рядом. — Можно посмотреть твою руку?

Я кивнула. Он осторожно взял мою правую руку — всё ещё замотанную — и начал аккуратно разматывать бинты. Я смотрела на его пальцы. Длинные, сильные, аккуратные. Они двигались медленно, бережно, как будто имели дело с чем-то очень хрупким.

Когда бинты упали, я снова увидела свою руку. Красная, покрытая волдырями, местами обугленная кожа. Некрасиво. Я отвернулась.

— Не отворачивайся, — сказал он мягко. — Пожалуйста.

Я посмотрела на него. Он не смотрел на мою руку с отвращением. Он смотрел на неё с... интересом? Нет. С пониманием. Как будто видел не ожог, а процесс заживления.

— Заживает хорошо, — сказал он. — Ты молодец.

— Я ничего не делаю, — ответила я честно. — Я просто лежу.

— Это тоже работа, — сказал он. — Твоё тело борется. И ты помогаешь ему тем, что отдыхаешь.

Он достал свежие бинты и начал перевязывать. Медленно, аккуратно, нежно. Каждое его прикосновение было лёгким, почти невесомым. Я закрыла глаза и представила, что моя рука — это не обожжённая плоть, а что-то целое. Что-то, что ещё будет в порядке.

— Знаешь, — сказал он, не отрываясь от работы, — я вчера читал твою историю болезни. Ты была в очаге пожара дольше всех. Ты вытаскивала других.

— Я не вытаскивала, — пробормотала я. — Я просто... не уходила.

— Это и есть вытаскивать, — сказал он. — Оставаться, когда все уходят. Это самое сложное.

Я открыла глаза и посмотрела на него. Он смотрел на меня. Долго. Очень долго.

— Почему вы так добры ко мне? — спросила я тихо.

— Потому что ты заслуживаешь доброты, — ответил он просто. — Все заслуживают. Но ты — особенно.

Я надула щёчки. От смущения. Потому что не привыкла к таким словам.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что. — Он закончил перевязку и встал. — Отдыхай. Я зайду в обед.

Он ушёл. Дверь закрылась мягко.

И в палате повисла тишина. А потом Майки сказала:

— Лена.

— Что?

— Он снова с тобой разговаривал. Дольше, чем со всеми нами. Вместе взятыми.

— Он просто проверял руку, — ответила я.

— Он держал тебя за руку пять минут! — воскликнула Арина. — Пять! Минут!

— Он перевязывал, — сказала я. — Это его работа.

— Его работа — лечить, — сказала Кеи, закатывая глаза. — А не смотреть на тебя так, как будто ты — единственная женщина в мире.

— Он на всех так смотрит, — ответила я.

— Нет, — хором сказали девочки.

— На нас он смотрит как на пациенток, — сказала Вика, подходя ко мне. — А на тебя — как на что-то большее.

Я вздохнула. Надула щёчки. Скрестила руки на груди — левая поверх правой, потому что правая болела. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Я не ищу отношений, — сказала я. — Я просто хочу, чтобы всё зажило.

— Заживёт, — сказала Вика мягко. — Но пока оно заживает, может, ты хотя бы позволишь себе... не знаю... улыбнуться ему?

— Я улыбаюсь, — ответила я.

— Ты улыбаешься, как хомячок, который набил щёки, — усмехнулась Майки. — Это мило, но это не флирт.

— Я не умею флиртовать, — сказала я честно. — Я невинная.

— Мы знаем, — хором сказали девочки.

И все засмеялись. А я — тихо, про себя. Но всё равно смеялась. Потому что они были моими. Моими девочками. Моей семьёй.

А где-то далеко, в полуразрушенном доме, Такемичи сидел на полу и смотрел на торт.

Торт был красивым. Большой, шоколадный, с вишнями и кремом. Он купил его в лучшей кондитерской города. За большие деньги. Он хотел извиниться.

Но когда он протянул руку, чтобы попробовать крем, торт рассыпался в пыль. В серую, сухую, безвкусную пыль.

Такемичи застонал и уронил голову на руки.

— Проклятие, — прошептал он. — Это проклятие.

— Я же говорил, — сказал Альберт, сидевший рядом. — Они не простят.

— Но я купил торт! — воскликнул Такемичи. — Лучший торт в городе!

— И он превратился в пыль, — сказал Алекс, заходя в комнату. Он выглядел уставшим. — Как и всё, к чему вы прикасаетесь.

— Мы не можем даже воду пить! — воскликнул Альберт. — Вода превращается в пыль! Как мы будем жить?!

— Может, вам стоит пойти и извиниться лично? — предложил Ярослав, стоя в дверном проёме. — Не тортом. Словами.

— Она нас убьют, — сказал Такемичи.

— Не убьют, — сказал Курама, сидевший на подоконнике. — Они ведьмы, а не убийцы. Но покалечат.

— Морально, — добавил Странник, поглаживая своего бобра.

— Я бы на вашем месте пошёл, — сказал Консул, поправляя очки. — Чем дольше вы ждёте, тем хуже будет проклятие.

— Оно и так хуже некуда, — пробормотал Альберт.

— Может быть хуже, — тихо сказал Ворон. — Поверьте мне.

Такемичи и Альберт переглянулись. А потом Такемичи встал. Медленно. Тяжело. Как человек, идущий на казнь.

— Ладно, — сказал он. — Идём в больницу.

— Я с вами, — сказал Алекс.

— И я, — сказал Ярослав.

— И мы, — хором сказали остальные парни.

И вся наша мужская половина — Такемичи, Альберт, Алекс, Ярослав, Курама, Странник, Призрак, Консул, Антim, Ворон, Дефолт и Куминен — отправилась в больницу. С пустыми руками, потому что всё, что они несли, превращалось в пыль. Но с полными сердцами. Потому что они действительно хотели извиниться.

Они пришли в больницу к обеду.

Я в это время как раз ела. Точнее, пыталась есть. Медсестра принесла мне суп и хлеб, и я сидела на кровати, держа ложку левой рукой. Получалось плохо. Суп капал на одеяло. Хлеб крошился. Я надула щёчки и хмурилась, как злой котёнок, но продолжала пытаться. Потому что я хотела есть. И потому что я не хотела сдаваться.

Девочки сидели вокруг и наблюдали. Кто-то с сочувствием, кто-то с улыбкой.

— Лена, — сказала Кеи, — давай я тебя покормлю.

— Я сама, — ответила я упрямо.

— Ты капаешь на себя.

— Это не страшно.

— Это суп, — сказала Майки. — Он горячий.

— Терпимо, — сказала я и снова зачерпнула ложкой суп.

И в этот момент дверь открылась.

И вошли парни.

Все. Сразу. Толпой.

Первым вошёл Такемичи. За ним — Альберт. Потом Алекс и Ярослав. Потом остальные. Они стояли в дверях, плечом к плечу, и выглядели так, как будто пришли сдаваться в плен.

Палата замерла.

Девочки медленно повернули головы. Вика скрестила руки на груди. Люци положила ладонь на рукоять катаны. Арина нахмурилась. Майки усмехнулась. Шинобу медленно, очень медленно, подняла капюшон. Джесс шагнула в тень. Маргана сжала в руке пучок полыни. Чайник щёлкнула пальцами, и по воздуху поплыла лёгкая дымка — иллюзия, готовая в любой момент стать реальностью. Ви поправила очки. Кеи выпрямила спину. Юки спряталась за подушку.

А я просто посмотрела на них. На всех. И продолжила есть суп.

— Мы... — начал Такемичи, и голос у него дрогнул. — Мы пришли извиниться.

— Извиниться? — переспросила Вика ледяным голосом.

— Да, — сказал Альберт. — Мы... мы не хотели. Мы просто хотели приготовить завтрак. Мы не думали, что будет пожар. Мы не думали, что кто-то пострадает. Мы...

— Кто-то пострадал, — перебила его Вика. — Лена получила ожог последней степени. У неё останутся шрамы на всю жизнь. Ты это понимаешь?

Альберт замолчал. Потом опустил голову.

— Понимаю, — сказал он тихо.

— И ты, — Вика повернулась к Такемичи. — Ты понимаешь?

— Понимаю, — сказал он. — Я... я не спал три ночи. Я всё время думаю об этом. Я думаю о том, что могло быть хуже. Что кто-то мог... умереть.

— Мог, — сказала Вика. — Но не умер. Благодаря тому, что мы успели вытащить всех.

— Спасибо, — сказал Такемичи. — Спасибо, что вытащили.

— Мы вытащили своих, — сказала Вика. — А вас никто не вытаскивал. Вы сами выбрались.

— Мы... — Такемичи запнулся. — Мы не знаем, как искупить.

— Искупить? — Вика подняла бровь. — Ты хочешь искупить?

— Да, — сказал он. — Что угодно. Мы сделаем что угодно.

— Что угодно? — переспросила Майки с ухмылкой.

— Да, — хором сказали Такемичи и Альберт.

И тут Вика улыбнулась. Медленно. Опасно. Так, как умела только она.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда слушайте.

Она подошла к ним. Близко. Очень близко. И заговорила тихо, так, чтобы слышали только они.

— Вы будете делать всё, что мы скажем. Всё. Без вопросов. Без возражений. Без нытья. Вы будете убирать, готовить — под нашим присмотром, конечно, — стирать, мыть, чинить. Вы будете делать всё, что мы попросим. И вы будете делать это до тех пор, пока мы не решим, что вы искупили свою вину.

— Сколько это займёт? — спросил Альберт.

— Столько, сколько нужно, — ответила Вика. — Может, месяц. Может, год. Может, всю жизнь.

Такемичи сглотнул.

— Мы согласны, — сказал он.

— Мы согласны, — эхом отозвался Альберт.

— Хорошо, — сказала Вика и улыбнулась — на этот раз тепло. — Тогда начнём с малого. Видите, Лена ест суп? Она не может нормально есть. Её правая рука не работает. Подойдите и помогите ей.

Такемичи и Альберт переглянулись. Потом посмотрели на меня. Я сидела с ложкой в левой руке, с каплями супа на одеяле, и смотрела на них.

— Я сама, — сказала я упрямо.

— Лена, — сказала Вика мягко, — позволь им помочь. Это часть их наказания.

Я надула щёчки. Но потом вздохнула и кивнула.

Такемичи подошёл первым. Он взял ложку — осторожно, как будто она была из хрусталя, — и зачерпнул суп. Потом поднёс ложку к моему рту.

— Открой, — сказал он.

Я открыла рот. Он положил ложку. Суп был тёплым, вкусным. Я проглотила.

— Ещё? — спросил он.

— Ещё, — ответила я.

И он снова зачерпнул. И снова. И снова. Медленно, аккуратно, терпеливо. Как будто делал что-то важное.

Девочки смотрели на это молча. А потом Арина сказала:

— Это... мило.

— Это наказание, — поправила её Вика.

— Да, но милое.

— Это наказание, — повторила Вика. Но улыбнулась.

Когда суп закончился, Такемичи вытер мне губы салфеткой. Осторожно, нежно, как будто боялся сделать больно. Я посмотрела на него.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— Не за что, — ответил он, и в его голубых глазах промелькнуло что-то тёплое. — Это я виноват. Я... я хотел бы всё исправить.

— Ты не можешь исправить ожоги, — сказала я честно. — Они останутся.

— Я знаю, — сказал он. — Но я могу... я могу быть рядом. Если ты позволишь.

Я надула щёчки. Не знала, что сказать. Поэтому просто кивнула.

И в этот момент дверь открылась снова.

И вошёл Карлайл.

Он остановился на пороге, увидев толпу парней в палате. Его взгляд скользнул по ним — по Такемичи, который стоял рядом со мной с ложкой в руке, по Альберту, который замер в углу, по Алексу, Ярославу, Кураме, Страннику, Призраку, Консулу, Антimу, Ворону, Дефолту и Куминену, которые стояли у стены.

— Добрый день, — сказал Карлайл спокойно. — Я не знал, что у нас гости.

— Это парни, которые устроили пожар, — сказала Вика. — Они пришли извиниться.

Карлайл посмотрел на них. Долго. Очень долго. А потом посмотрел на меня. На мою руку, замотанную в бинты. На мою правую сторону тела, которая всё ещё была покрыта повязками.

— Понятно, — сказал он. И в его голосе прозвучала сталь.

— Мы уже извинились, — быстро сказал Такемичи. — И мы будем искупать. Правда. Вика сказала, что мы будем делать всё, что скажут. Всё.

Карлайл посмотрел на Вику. Вика улыбнулась.

— Это правда, — сказала она. — Они согласились.

Карлайл молчал. Потом подошёл ко мне. Встал рядом. Посмотрел на Такемичи.

— Ты помогал ей есть? — спросил он.

— Да, — ответил Такемичи.

— Хорошо. — Карлайл на секунду замолчал. — Продолжай. Ей нужно есть. Она теряет силы.

Такемичи кивнул.

Карлайл повернулся ко мне. Посмотрел на мою руку. Потом на моё лицо.

— Как ты? — спросил он тихо.

— Нормально, — ответила я. — Я поела.

— Это хорошо. — Он улыбнулся — тепло, мягко. — Молодец.

Я надула щёчки. От смущения. Или от чего-то ещё. Я не знала.

— Я приду вечером, — сказал он. — Отдохни.

— Хорошо, — сказала я.

Он вышел. Дверь закрылась.

И снова повисла тишина.

А потом Майки сказала:

— Он ревнует.

— Что? — переспросила я.

— Карлайл, — сказала Майки. — Он ревнует. Ты видела, как он посмотрел на Такемичи? Как будто хотел его испепелить.

— Он не ревнует, — сказала я. — Он просто врач.

— Он не просто врач, — сказала Вика. — Он мужчина. И он смотрит на тебя так, как мужчина смотрит на женщину, которая ему нравится.

— Я не ищу отношений, — напомнила я.

— Мы знаем, — хором сказали девочки.

И все засмеялись. А я — тихо, про себя. Но всё равно смеялась.

А парни стояли у стены и смотрели на нас. На девочек, которые смеялись. На меня, которая улыбалась. На Вику, которая скрестила руки на груди.

— Что мы будем делать? — прошептал Альберт.

— Искупать, — ответил Такемичи. — Как сказала Вика.

— Это будет долго, — сказал Алекс.

— Знаю, — сказал Такемичи. — Но мы справимся.

— Мы справимся, — эхом отозвались парни.

И в этот момент я почувствовала, что всё будет хорошо. Не сразу. Не быстро. Но хорошо.

Потому что у меня были мои девочки. Моя семья. И, может быть, что-то ещё. Что-то, что только начиналось.

Я зевнула — тихо, по-кошачьи. Потянулась — осторожно, насколько могла. И легла на подушку.

— Я хочу спать, — сказала я.

— Спи, — сказала Вика мягко. — Мы рядом.

Я закрыла глаза. И уснула.

А во сне я видела, как заживают мои раны. Как шрамы становятся незаметными. Как я снова могу двигать правой рукой. Как я сижу на кухне и ем — как хомячок, набивая щёки. Как девочки смеются. Как парни убирают дом. Как Юки играет с новой куклой.

И как Карлайл Каллен смотрит на меня. Долго. Тепло. Как будто я — что-то важное.

Я улыбнулась во сне. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.