Глава 14. Новые наказания, солнечный двор и рука, которая держит

Пятьдесят первый день начался с того, что Вика проснулась с идеей.

Не с обычной идеей. Не с «давайте сделаем что-то хорошее». А с идеей, от которой у парней, которые как раз принесли завтрак, задрожали руки.

— Я придумала, — сказала Вика, стоя в центре палаты со своим чёрным блокнотом. — Новые наказания.

— Новые? — переспросила Арина, сидевшая на подоконнике. — Мы же уже всё сделали. Триста пунктов. Триста деревьев. Триста дней.

— Месяц, — поправила Вика. — Месяц. И этого недостаточно.

— Недостаточно? — переспросила Кеи, поправляя золотые пуговицы на своём пальто-мундире. — Они посадили четыреста деревьев. Они квасили капусту. Они ели угли. Они мыли туалеты. Они читали «Войну и мир» на одной ноге с завязанными глазами. Что ещё?

— Ещё многое, — сказала Вика. — Они ещё не почувствовали настоящую боль.

— Вика, — сказала я тихо. — Может, хватит?

Вика посмотрела на меня. Долго. Потом вздохнула.

— Лена, — сказала она. — Ты слишком добрая. Мы это уже обсуждали. Ты не хочешь мести. Хорошо. Но позволь нам сделать то, что мы считаем нужным.

— Но они же изменились, — сказала я. — Они стали лучше.

— Стали, — согласилась Вика. — Но не до конца. И потом — это не только месть. Это профилактика. Чтобы они никогда больше не захотели что-то сжечь.

Я надула щёчки. Скрестила руки на груди — левая поверх правой. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Ладно, — сказала я. — Но если они заплачут, я вмешаюсь.

— Договорились, — сказала Вика. — Но они не заплачут. Они сильные. Они уже привыкли.

— Привыкли? — переспросила я.

— Привыкли, — подтвердила Вика. — К сожалению.

Она открыла блокнот. Перевернула страницу. И начала писать.

— Итак, — сказала она. — Новые пункты.

— Первое, — сказала Майки, поднимая руку. — Пусть они готовят для нас каждый день. Но теперь — не угли. Настоящую еду. Вкусную. И пусть едят то, что приготовили. Но не всё. А только то, что мы им оставим.

— То есть? — спросила Арина.

— Мы будем есть лучшее, — сказала Майки. — А им останется то, что мы не доедим.

— Это жестоко, — сказала я.

— Это справедливо, — сказала Майки.

— Записываю, — сказала Вика.

— Второе, — сказала Шинобу из угла, где она сидела в своём огромном чёрном худи, натянув капюшон почти на самые глаза. — Пусть они убирают не только полы. Пусть убирают всё. Каждый день. Заново. Даже если чисто.

— Это бессмысленно, — сказала Кеи.

— Вот именно, — сказала Шинобу. — Пусть поймут, что такое бессмысленный труд.

— Записываю, — сказала Вика.

— Третье, — сказала Джесс тихо, из тени. — Пусть они проводят ночь в темноте. Без света. Каждую ночь. Пусть чувствуют, что чувствовали мы, когда горел дом.

— Они и так в полуразрушенном доме, — сказала Ви.

— Но у них есть свет, — сказала Джесс. — Пусть не будет.

— Записываю, — сказала Вика.

— Четвёртое, — сказала Маргана. — Пусть они сажают деревья. Каждый день. По одному дереву. Пока не посадят тысячу.

— Тысячу? — переспросила я.

— Тысячу, — подтвердила Маргана. — Чтобы компенсировать то, что сгорело.

— Это красиво, — сказала я тихо. — Но много.

— Это справедливо, — сказала Маргана.

— Пятое, — сказала Чайник. — Пусть они создают иллюзии для нас. Каждый день. Красивые. Чтобы мы смотрели и радовались.

— Ты сама умеешь создавать иллюзии, — сказала Вика.

— Но пусть они попробуют, — сказала Чайник. — И пусть у них не получается. Пусть мучаются.

— Записываю, — сказала Вика.

— Шестое, — сказала Ви. — Пусть они читают нам книги. Вслух. Каждый вечер. Пока мы не уснём. Теперь — «Войну и мир». До конца. Все четыре тома.

— Четыре тома? — переспросил Такемичи, который стоял у двери с подносом.

— Четыре, — подтвердила Ви. — И не пересказ. Полный текст.

— Записываю, — сказала Вика.

— Седьмое, — сказала Люци, стоя у стены со скрещёнными руками. — Пусть они чинят мою катану. Каждый день. Заново. Даже если она целая.

— Она же целая, — сказала Кеи.

— Пусть чинят, — сказала Люци.

— Записываю, — сказала Вика.

— Восьмое, — сказала Арина. — Пусть они стирают нашу одежду. Вручную. В холодной воде. Каждый день. Даже если она чистая.

— Это жестоко, — сказала я.

— Это справедливо, — сказала Арина.

— Девятое, — сказала Кеи. — Пусть они моют окна. Снаружи. На четвёртом этаже. Без страховки. Каждый день. Даже если дождя нет.

— Это опасно, — сказала я.

— Это справедливо, — сказала Кеи.

— Десятое, — сказала Майки. — Пусть они поют гимн. Каждое утро. И каждый вечер. И каждую ночь. Если мы захотим.

— Это издевательство, — сказала я.

— Это наказание, — сказала Майки.

Вика закончила писать. Посмотрела на список. Улыбнулась.

— Отлично, — сказала она. — Теперь они запомнят.

Я вздохнула. Надула щёчки. Посмотрела на список. Потом на девочек. Потом снова на список.

— Вы уверены? — спросила я тихо.

— Уверены, — хором сказали девочки.

— Ладно, — сказала я. — Но если они заплачут...

— Мы знаем, — сказала Вика. — Ты вмешаешься.

— Да, — сказала я. — Вмешаюсь.

Парни пришли в восемь утра.

Они выглядели уставшими. Мокрыми. И очень, очень несчастными. Но в руках у них были пироги. Много пирогов. Сливовых. С корицей.

— Мы испекли, — сказал Такемичи, ставя пироги на стол. — Всю ночь пекли.

— Молодцы, — сказала Вика. — Но это не всё.

— Не всё? — переспросил Альберт.

— Не всё, — подтвердила Вика. — У нас есть новый список.

Она протянула им блокнот. Парни посмотрели. Потом переглянулись. Потом снова посмотрели.

— Это... это много, — сказал Алекс.

— Это справедливо, — сказала Вика.

— Мы не успеем, — сказал Ярослав.

— Успеете, — сказала Вика. — У вас вся жизнь впереди.

— Но...

— Никаких «но», — сказала Вика. — Вы согласились. Вы сказали «что угодно». Вот оно.

Парни замолчали. Посмотрели на меня. Я надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Я не хотела, — сказала я тихо. — Это они.

— Мы знаем, — сказал Такемичи. — Ты бы никогда.

— Не стала бы, — подтвердила я.

— Но мы заслужили, — сказал Альберт.

— Заслужили, — согласился Алекс.

И они пошли выполнять.

Первым пунктом было мытьё полов.

Заново. Каждый день. Даже если чисто.

Я смотрела в окно своей палаты и видела, как Такемичи и Альберт моют пол в коридоре. В трусах. С завязанными глазами. Под гимн. Они уже не дрожали. Они уже не спотыкались. Они просто работали. Молча. Смиренно. Как будто приняли свою судьбу.

— Они привыкли, — сказала я тихо.

— Привыкли, — подтвердила Вика, стоя рядом. — Но это не значит, что им легко.

— Может, хватит? — спросила я.

— Нет, — сказала Вика. — Ещё двадцать девять дней.

Я вздохнула. Надула щёчки. Посмотрела на парней. Потом на Вику.

— Ладно, — сказала я. — Но я хочу пирог.

— Пирог будет, — сказала Вика. — Такемичи обещал.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда я посплю.

— Спи, — сказала Вика. — Мы разбудим, если что-то важное.

Я закрыла глаза. И уснула под звуки гимна и швабр.

К обеду парни закончили с полами.

Они вошли в палату уставшие. Грязные. Голодные. В трусах. С завязанными глазами. И очень, очень тихие.

— Мы сделали, — сказал Такемичи слабым голосом.

— Молодцы, — сказала Вика. — Теперь следующий пункт.

— Ещё? — спросил Альберт.

— Ещё, — сказала Вика. — Вы будете готовить для нас. Настоящую еду. Вкусную. И пусть едят то, что мы им оставим.

— То есть? — спросил Алекс.

— Мы будем есть лучшее, — сказала Вика. — А вам останется то, что мы не доедим.

Парни переглянулись. Потом посмотрели на меня. Я лежала на своей койке, укрытая одеялом до подбородка, с бинтами на правой руке, и смотрела на них.

— Я не хотела, — сказала я тихо. — Это они.

— Мы знаем, — сказал Такемичи. — Ты бы никогда.

— Не стала бы, — подтвердила я.

— Но мы заслужили, — сказал Альберт.

— Заслужили, — согласился Алекс.

И они пошли готовить.

Следующим пунктом было мытьё окон.

Снаружи. На четвёртом этаже. Без страховки. В трусах. С завязанными глазами. Под гимн.

Я смотрела в окно своей палаты и видела, как Такемичи и Альберт висят на верёвках, пытаясь дотянуться до стекла. Они были мокрыми. Они были испуганными. Они были очень, очень несчастными.

— Они упадут, — сказала я.

— Не упадут, — сказала Майки, стоя рядом. — У них есть верёвки.

— А если верёвки порвутся?

— Тогда упадут.

— Майки.

— Что? Они же не умрут. Наверное.

Я вздохнула. Надула щёчки. Посмотрела на парней. Потом на Майки.

— Я не хочу, чтобы они умирали, — сказала я.

— Они не умрут, — сказала Майки. — Они просто... помучаются.

И в этот момент Такемичи поскользнулся. Верёвка натянулась. Он закричал. Альберт схватил его за руку. Они оба повисли на одной верёвке.

— Помогите! — закричал Такемичи.

— Держись! — закричал Альберт.

Я встала. Точнее, попыталась встать. Но правая сторона тела болела. Я села обратно.

— Вика, — сказала я. — Сними их.

— Пусть висят, — сказала Вика.

— Вика.

— Лена.

— Пожалуйста.

Вика посмотрела на меня. Долго. Потом вздохнула.

— Ладно, — сказала она. — Но только потому, что ты попросила.

Она щёлкнула пальцами. Верёвка развязалась. Такемичи и Альберт упали на газон. Мокрые. Грязные. Но живые.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — сказала Вика. — Но следующий раз я не буду вмешиваться.

— Следующего раза не будет, — сказала я.

— Будет, — сказала Вика. — Они всегда что-то делают.

К вечеру парни закончили с окнами.

Они вошли в палату бледные. Зелёные. В трусах. С завязанными глазами. И очень, очень тихие.

— Мы сделали, — сказал Такемичи слабым голосом.

— Молодцы, — сказала Вика. — Теперь следующий пункт.

— Ещё? — спросил Альберт.

— Ещё, — сказала Вика. — Вы будете читать нам книги. Вслух. Пока мы не уснём. «Войну и мир». До конца. Все четыре тома.

— Четыре тома? — переспросил Алекс.

— Четыре, — подтвердила Вика. — И не пересказ. Полный текст.

Парни сели. Взяли книгу. И начали читать.

Такемичи читал первую страницу. Запнулся на втором предложении. Альберт читал вторую. Запнулся на третьем. Алекс читал третью. Запнулся на четвёртом. И так далее.

Я слушала. Тихо. Спокойно. И постепенно засыпала.

А потом зевнула — тихо, по-кошачьи. Потянулась — осторожно, насколько могла. И закрыла глаза.

Пятьдесят второй день начался с того, что Карлайл пришёл раньше обычного.

Он вошёл в палату, когда я ещё спала. Тихо. Осторожно. Сел на стул рядом. Посмотрел на меня. Долго. Тепло.

Я почувствовала его присутствие. Медленно открыла глаза. Посмотрела на него.

— Ты рано, — сказала я тихо.

— Я хотел тебя увидеть, — сказал он.

— Ты всегда меня видишь.

— Но сегодня — особенно.

Я надула щёчки. От смущения. Или от чего-то ещё.

— Почему? — спросила я.

— Потому что сегодня ты выходишь на улицу, — сказал он. — Впервые за всё время.

Я замерла. Посмотрела на него. Долго. Очень долго.

— На улицу? — переспросила я.

— На улицу, — подтвердил он. — Настоящую. На солнце. На воздух.

— Но я не могу ходить, — сказала я.

— Я помогу, — сказал он. — Я буду держать тебя под руку.

— Под руку?

— Под руку, — сказал он. — Чтобы ты не упала.

Я смотрела на него. И чувствовала, как к горлу подкатывает комок.

— Хорошо, — прошептала я. — Я попробую.

Пятьдесят второй день, полдень.

Карлайл пришёл с креслом-каталкой. Но я отказалась.

— Я хочу сама, — сказала я.

— Лена, — сказал он. — Ты ещё слаба.

— Я хочу сама, — повторила я. — Но ты можешь держать меня под руку.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом улыбнулся. Тепло. Мягко.

— Хорошо, — сказал он. — Держу.

Он подошёл. Взял меня под левую руку. Осторожно. Нежно. Как будто я была чем-то драгоценным.

Я встала. Медленно. Осторожно. Правая сторона болела. Но я стояла. На своих ногах. На своих.

— Готова? — спросил он.

— Готова, — сказала я.

И мы пошли.

Медленно. Осторожно. Шаг за шагом. Я держалась за его руку. Он держал меня. Крепко. Надёжно. Как будто не отпустит никогда.

Мы вышли в коридор. Потом в холл. Потом к дверям. Потом на улицу.

И я замерла.

Солнце. Настоящее. Тёплое. Яркое. Оно светило мне в лицо. И я закрыла глаза. И вдохнула. Полной грудью. Воздух. Свежий. Весенний. Живой.

— Как? — спросил Карлайл тихо.

— Хорошо, — прошептала я. — Очень хорошо.

Он улыбнулся. И повёл меня дальше. По дорожке. К газону. К деревьям.

Деревья. Четыреста деревьев. Зелёные. Красивые. Живые. Они стояли вокруг больницы. И пахло от них жизнью. Настоящей. Не углём. Не гарью. Жизнью.

— Это они посадили, — сказала я.

— Они, — подтвердил Карлайл.

— Красиво.

— Очень.

Я посмотрела на него. На его светлые волосы. На его спокойные глаза. На его тёплую улыбку.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — сказал он. — Это моя работа.

— Нет, — сказала я. — Это не работа. Это... больше.

Он посмотрел на меня. Долго. Очень долго. А потом улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Ты права, — сказал он. — Это больше.

И в этот момент я поняла, что больше не боюсь. Не боюсь шрамов. Не боюсь будущего. Не боюсь отношений.

Потому что рядом был он. Карлайл Каллен. Самый красивый мужчина на планете. Который любил меня. Меня. Девушку со шрамами. Девушку, которая ест как хомячок. Девушку, которая зевает как котёнок. Девушку, которая картавит.

Я улыбнулась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.

А в это время в палате девочки смотрели в окно.

Они видели, как Карлайл ведёт меня по дорожке. Как он держит меня под руку. Как он смотрит на меня. Как он улыбается.

— Она счастлива, — сказала Арина.

— Очень, — подтвердила Кеи.

— Она заслужила, — сказала Майки.

— Заслужила, — согласилась Вика. — Больше, чем кто-либо.

— Может, хватит наказаний? — спросила Юки, выглядывая из-за подушки.

Вика посмотрела на неё. Долго. Потом улыбнулась.

— Может, и хватит, — сказала она. — Но не сегодня.

Пятьдесят третий день начался с того, что парни снова сажали деревья.

Тысячу. Ровно. Красиво. Зелёные саженцы стояли вокруг больницы, и от них пахло жизнью. Настоящей. Не углём. Не гарью. Жизнью.

Парни вошли в палату уставшие. Грязные. Голодные. В трусах. С завязанными глазами. И очень, очень тихие.

— Тысяча, — сказал Такемичи, стуча зубами. — Мы посадили тысячу деревьев.

— Молодцы, — сказала Вика. — Но это только начало.

— Начало? — переспросил Альберт, обнимая себя руками.

— Начало, — подтвердила Вика. — У нас есть ещё пункты.

Парни переглянулись. Потом посмотрели на меня. Я лежала на своей койке, укрытая одеялом до подбородка, с бинтами на правой руке, и смотрела на них.

— Я не хотела, — сказала я тихо. — Это они.

— Мы знаем, — сказал Такемичи. — Ты бы никогда.

— Не стала бы, — подтвердила я.

— Но мы заслужили, — сказал Альберт.

— Заслужили, — согласился Алекс.

И они пошли выполнять следующие пункты.

Пятьдесят четвёртый день начался с того, что парни мыли полы.

Заново. Каждый день. Даже если чисто.

Я смотрела в окно своей палаты и видела, как Такемичи и Альберт моют пол в коридоре. В трусах. С завязанными глазами. Под гимн. Они уже не дрожали. Они уже не спотыкались. Они просто работали. Молча. Смиренно. Как будто приняли свою судьбу.

— Они привыкли, — сказала я тихо.

— Привыкли, — подтвердила Вика, стоя рядом. — Но это не значит, что им легко.

— Может, хватит? — спросила я.

— Нет, — сказала Вика. — Ещё двадцать шесть дней.

Я вздохнула. Надула щёчки. Посмотрела на парней. Потом на Вику.

— Ладно, — сказала я. — Но я хочу пирог.

— Пирог будет, — сказала Вика. — Такемичи обещал.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда я посплю.

— Спи, — сказала Вика. — Мы разбудим, если что-то важное.

Я закрыла глаза. И уснула под звуки гимна и швабр.

Пятьдесят пятый день начался с того, что Карлайл снова вывел меня на улицу.

На этот раз — дальше. До самых деревьев. До самого края газона. Где стояла скамейка.

— Сядь, — сказал он.

Я села. Осторожно. Медленно. Он сел рядом. Взял меня за левую руку. И мы просто сидели. Молча. Смотрели на деревья. Слушали птиц. Дышали.

— Здесь красиво, — сказала я тихо.

— Очень, — согласился он.

— Спасибо, что привёл.

— Не за что. — Он посмотрел на меня. — Лена.

— Да?

— Ты знаешь, что я тебя люблю?

Я посмотрела на него. Долго. Очень долго.

— Знаю, — сказала я тихо.

— И ты знаешь, что я хочу быть с тобой?

— Знаю.

— И ты знаешь, что я не отступлю?

— Знаю.

— И ты знаешь, что я буду ждать столько, сколько нужно?

— Знаю.

— Тогда почему ты не скажешь «да»?

Я посмотрела на него. На его светлые волосы. На его спокойные глаза. На его тёплую улыбку.

— Потому что я боюсь, — сказала я честно.

— Чего? — спросил он.

— Боюсь, что ты разочаруешься, — сказала я. — Боюсь, что ты поймёшь, что я не такая, как ты думаешь. Боюсь, что ты уйдёшь.

— Я не уйду, — сказал он. — Никогда.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я люблю тебя, — сказал он. — А любовь — это не то, что проходит. Это то, что остаётся.

Я смотрела на него. Долго. Очень долго.

— Хорошо, — прошептала я. — Я попробую.

— Попробуешь? — переспросил он.

— Попробую не бояться, — сказала я. — Попробую позволить себе быть счастливой.

Он улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — сказала я.

И в этот момент я сделала то, чего не делала никогда. Я потянулась к нему. Медленно. Осторожно. И поцеловала его. В щёку. Левой рукой. Здоровой. Просто. Тихо. Нежно.

Он замер. Посмотрел на меня.

— Что это было? — спросил он тихо.

— Не знаю, — сказала я честно. — Просто... хотела.

Он улыбнулся. И накрыл мою руку своей.

— Мне нравится, — сказал он.

— Правда?

— Правда.

Я надула щёчки. От смущения. Или от чего-то ещё.

— Я не ищу отношений, — напомнила я.

— Я знаю, — сказал он. — Ты говорила.

— Я просто напоминаю.

— Напоминай сколько хочешь, — сказал он. — Я всё равно буду рядом.

Я вздохнула. Надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Ты упрямый, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он. — Как и ты.

— Я не упрямая. Я просто... не хочу.

— Не хочешь чего?

— Не хочу, чтобы ты тратил на меня время. Я некрасивая. У меня шрамы. Я...

— Лена, — перебил он. — Замолчи.

Я замолчала.

Он наклонился ближе. Очень близко. И поцеловал меня в лоб. Медленно. Нежно. Так, как будто я была чем-то драгоценным.

— Ты красивая, — сказал он. — И я не трачу на тебя время. Я его тебе отдаю. Потому что хочу. Потому что ты — это ты. И потому что я люблю тебя.

Я смотрела на него. И в этот момент я поняла, что не хочу, чтобы он уходил. Не хочу, чтобы он отступал. Не хочу, чтобы он перестал говорить эти слова.

— Хорошо, — прошептала я. — Будь рядом.

Он улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Спасибо, — сказал он.

Пятьдесят шестой день начался с того, что парни снова квасили капусту.

Я не видела этого. Я лежала в палате. Но я слышала. Слышала, как парни ругаются. Как они давятся. Как кто-то из них — кажется, Странник — сказал: «Я лучше утоплюсь в этой капусте». И как Вика ответила: «Это можно организовать».

Я тихо засмеялась. Про себя. Но всё равно засмеялась.

А Карлайл сидел рядом. Держал меня за левую руку. И смотрел на меня. Долго. Тепло.

— Ты смеёшься, — сказал он.

— Я не смеюсь, — сказала я.

— Смеёшься. У тебя уголки губ вверх.

— Это не смех. Это... улыбка.

— Это смех, — сказал он. — И это прекрасно.

Я надула щёчки. И посмотрела на него. Долго. Очень долго.

— Ты странный, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он.

— Ты слишком добрый.

— Я знаю.

— И слишком красивый.

Он улыбнулся.

— Это комплимент?

— Это факт, — сказала я. — Но я не ищу отношений.

— Я знаю, — сказал он. — Ты говорила.

— Я просто напоминаю.

— Напоминай сколько хочешь, — сказал он. — Я всё равно буду рядом.

Я вздохнула. Надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Ты упрямый, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он. — Как и ты.

— Я не упрямая. Я просто... не хочу.

— Не хочешь чего?

— Не хочу, чтобы ты тратил на меня время. Я некрасивая. У меня шрамы. Я...

— Лена, — перебил он. — Замолчи.

Я замолчала.

Он наклонился ближе. Очень близко. И поцеловал меня в лоб. Медленно. Нежно. Так, как будто я была чем-то драгоценным.

— Ты красивая, — сказал он. — И я не трачу на тебя время. Я его тебе отдаю. Потому что хочу. Потому что ты — это ты. И потому что я люблю тебя.

Я смотрела на него. И в этот момент я поняла, что не хочу, чтобы он уходил. Не хочу, чтобы он отступал. Не хочу, чтобы он перестал говорить эти слова.

— Хорошо, — прошептала я. — Будь рядом.

Он улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Спасибо, — сказал он.

Пятьдесят седьмой день начался с того, что Карлайл снова вывел меня на улицу.

На этот раз — к самым деревьям. К самым красивым. К самым зелёным.

— Смотри, — сказал он. — Это твои деревья.

— Мои? — переспросила я.

— Твои, — сказал он. — Они посадили их для тебя.

— Для меня?

— Для тебя, — сказал он. — Чтобы ты смотрела на них и вспоминала, что даже после пожара может вырасти что-то красивое.

Я посмотрела на деревья. На зелёные листья. На тонкие стволы. На жизнь. Настоящую. Не уголь. Не гарь. Жизнь.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— Не за что, — сказал он. — Это не я. Это они.

— Но ты привёл меня сюда, — сказала я. — Ты держал меня под руку. Ты не дал мне упасть.

Он посмотрел на меня. Долго. Тепло.

— Я всегда буду держать тебя под руку, — сказал он. — Всегда. Чтобы ты не упала.

Я смотрела на него. И чувствовала, как к горлу подкатывает комок.

— Карлайл, — сказала я тихо.

— Да?

— Я... — я замолчала. Надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Что? — спросил он.

— Я не знаю, — сказала я честно. — Я просто... хочу, чтобы ты был рядом.

Он улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Я буду рядом, — сказал он. — Всегда.

И в этот момент я поняла, что больше не боюсь. Не боюсь шрамов. Не боюсь будущего. Не боюсь отношений.

Потому что рядом был он. Карлайл Каллен. Самый красивый мужчина на планете. Который любил меня. Меня. Девушку со шрамами. Девушку, которая ест как хомячок. Девушку, которая зевает как котёнок. Девушку, которая картавит.

Я улыбнулась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.

А в это время в палате девочки снова смотрели в окно.

Они видели, как Карлайл ведёт меня по дорожке. Как он держит меня под руку. Как он смотрит на меня. Как он улыбается.

— Она счастлива, — сказала Арина.

— Очень, — подтвердила Кеи.

— Она заслужила, — сказала Майки.

— Заслужила, — согласилась Вика. — Больше, чем кто-либо.

— Может, хватит наказаний? — спросила Юки, выглядывая из-за подушки.

Вика посмотрела на неё. Долго. Потом улыбнулась.

— Может, и хватит, — сказала она. — Но не сегодня.

Пятьдесят восьмой день начался с того, что парни закончили.

Всё. Все новые пункты. Все деревья. Вся капуста. Все полы. Все окна. Все книги. Все угли. Всё.

Они вошли в палату уставшие. Грязные. Голодные. Но уже не в трусах. В своей одежде. Своей. Настоящей. И очень, очень тихие.

— Мы закончили, — сказал Такемичи. — Всё.

— Знаю, — сказала Вика. — Молодцы.

— Мы хотим... — начал Альберт, но замолчал.

— Что? — спросила Вика.

— Мы хотим извиниться, — сказал Алекс. — По-настоящему. Не потому, что вы заставили. А потому, что мы поняли.

Вика посмотрела на них. Долго. Очень долго. Потом посмотрела на меня.

Я лежала на своей койке. Укрытая одеялом до подбородка. С бинтами на правой руке. Смотрела на них. И молчала.

— Лена, — сказала Вика. — Что скажешь?

Я посмотрела на парней. На всех. На их лица. На их глаза. На их руки. На их одежду.

— Я не хочу, чтобы вы извинялись, — сказала я тихо. — Я хочу, чтобы вы не делали так больше.

— Не будем, — хором сказали парни.

— Правда? — спросила я.

— Правда, — хором сказали парни.

Я надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда... я вас прощаю.

Парни замерли. Посмотрели на меня. Долго. Очень долго.

— Что? — переспросил Такемичи.

— Я вас прощаю, — повторила я. — Но не потому, что вы искупили. А потому, что я устала злиться.

Парни смотрели на меня. И в их глазах было что-то такое, от чего мне стало тепло. Что-то, что я не могла назвать.

— Спасибо, — сказал Такемичи тихо.

— Не за что, — сказала я. — А теперь — идите. Я хочу спать.

Парни ушли. А я закрыла глаза. И уснула.

Пятьдесят девятый день начался с того, что Вика сняла проклятие.

Она встала в центр палаты. Подняла руки. И произнесла слова. Длинные. Старые. Могущественные.

И когда она закончила, я почувствовала, как что-то ушло. Что-то, что висело в воздухе. Что-то, что давило на всех.

— Готово, — сказала Вика. — Проклятие снято.

Парни, которые стояли в коридоре, выдохнули. Все сразу. Как будто с них сняли гору.

— Спасибо, — сказал Такемичи.

— Не за что, — сказала Вика. — Но если вы ещё раз что-то сожжёте...

— Мы не будем, — хором сказали парни.

— Хорошо, — сказала Вика. — Тогда — идите. И готовьте. Я хочу пирог.

Парни убежали. А я осталась. Смотрела в окно. Слушала весну. И думала.

Два месяца. Целых два месяца. Они страдали. Они искупали. Они менялись.

И я менялась. Я перестала бояться. Я перестала прятаться. Я перестала думать, что я некрасивая.

Потому что был один человек. Один очень занятой доктор. Который каждый день говорил мне, что я красивая. Который каждый день говорил мне, что я добрая. Который каждый день говорил мне, что я сильная. Который каждый день говорил мне, что он меня любит.

И я начинала верить. Медленно. Осторожно. Но верить.

Шестидесятый день начался с того, что Карлайл пришёл с букетом.

Не с ромашками. С розами. Красными. Пятьдесят штук.

— Что это? — спросила я.

— Это для тебя, — сказал он.

— Почему?

— Потому что ты — это ты, — сказал он. — И потому что я люблю тебя.

Я посмотрела на него. Долго. Очень долго. Потом надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Ты странный, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он.

— Ты слишком добрый.

— Я знаю.

— И слишком красивый.

Он улыбнулся.

— Это комплимент?

— Это факт, — сказала я. — Но я не ищу отношений.

— Я знаю, — сказал он. — Ты говорила.

— Я просто напоминаю.

— Напоминай сколько хочешь, — сказал он. — Я всё равно буду рядом.

Я вздохнула. Надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Ты упрямый, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он. — Как и ты.

— Я не упрямая. Я просто... не хочу.

— Не хочешь чего?

— Не хочу, чтобы ты тратил на меня время. Я некрасивая. У меня шрамы. Я...

— Лена, — перебил он. — Замолчи.

Я замолчала.

Он наклонился ближе. Очень близко. И поцеловал меня в лоб. Медленно. Нежно. Так, как будто я была чем-то драгоценным.

— Ты красивая, — сказал он. — И я не трачу на тебя время. Я его тебе отдаю. Потому что хочу. Потому что ты — это ты. И потому что я люблю тебя.

Я смотрела на него. И в этот момент я поняла, что не хочу, чтобы он уходил. Не хочу, чтобы он отступал. Не хочу, чтобы он перестал говорить эти слова.

— Хорошо, — прошептала я. — Будь рядом.

Он улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Спасибо, — сказал он.

Шестьдесят первый день начался с того, что меня выписали.

Полностью. Домой. Не в больницу. Домой.

Карлайл сам вывез меня. Медленно. Осторожно. Как будто я была чем-то драгоценным.

— Как ты? — спросил он.

— Светло, — сказала я. — Тепло.

— Хорошо, — сказал он. — Ты давно не была дома.

Я посмотрела на него. На его светлые волосы. На его спокойные глаза. На его тёплую улыбку.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — сказал он. — Это моя работа.

— Нет, — сказала я. — Это не работа. Это... больше.

Он посмотрел на меня. Долго. Очень долго. А потом улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Ты права, — сказал он. — Это больше.

И в этот момент я поняла, что больше не боюсь. Не боюсь шрамов. Не боюсь будущего. Не боюсь отношений.

Потому что рядом был он. Карлайл Каллен. Самый красивый мужчина на планете. Который любил меня. Меня. Девушку со шрамами. Девушку, которая ест как хомячок. Девушку, которая зевает как котёнок. Девушку, которая картавит.

Я улыбнулась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.