Глава 13. Месяц, триста шестьдесят деревьев и один очень занятой доктор

Двадцать второй день начался с того, что Вика объявила: мы остаёмся в больнице на месяц.

Не потому, что нам было плохо. Не потому, что раны не заживали. А потому, что Вика решила, что парни ещё не до конца осознали.

— Месяц, — сказала она, стоя в центре палаты со своим чёрным блокнотом. — Тридцать дней. Каждый день — новый список. Каждый день — новое задание. Каждый день — новое испытание.

— Вика, — сказала я тихо. — Они уже посадили триста шестьдесят деревьев.

— Будет четыреста, — сказала Вика.

— Они квасили капусту.

— Будут квасить ещё.

— Они ели угли.

— Будут есть ещё.

Я надула щёчки. Скрестила руки на груди — левая поверх правой. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Ты слишком жестокая, — сказала я.

— Я слишком справедливая, — сказала Вика. — И вообще, Лена, ты не хочешь мести. Мы знаем. Ты хочешь, чтобы все были счастливы. Но иногда счастье приходит через боль.

— Это неправильно, — сказала я.

— Это жизнь, — сказала Вика. — А теперь — спи. У тебя ещё месяц впереди.

Я вздохнула. Посмотрела в окно. За окном, на газоне, парни сажали деревья. В трусах. С завязанными глазами. Под гимн. Они уже не дрожали. Они уже не спотыкались. Они просто работали. Молча. Смиренно. Как будто приняли свою судьбу.

Я закрыла глаза. И уснула.

Неделя первая: Смирение

Двадцать третий день начался с того, что парни убирали снег.

Хотя снега не было. Была весна. Но Вика сказала: «Убирайте снег». И парни убирали снег. Лопатами. В трусах. С завязанными глазами. Под гимн.

Я смотрела в окно. И тихо смеялась. Про себя. Но всё равно смеялась.

— Лена, — сказала Майки, сидевшая рядом на подоконнике. — Ты смеёшься.

— Я не смеюсь, — сказала я.

— Смеёшься. У тебя уголки губ вверх.

— Это не смех. Это... улыбка.

— Это смех, — сказала Майки. — И это нормально. Ты имеешь право смеяться.

— Я не хочу смеяться над ними, — сказала я. — Они же стараются.

— Они стараются, — согласилась Майки. — Но они всё ещё в трусах. И это смешно.

Я посмотрела на парней. На Такемичи, который убирал снег, которого не было, и выглядел так, как будто задавался вопросом, зачем он вообще родился. На Альберта, который убирал снег, которого не было, и спотыкался о собственные ноги. На Алекса, который убирал снег, которого не было, и смотрел в небо с выражением «Господи, дай мне сил». На Ярослава, который убирал снег, которого не было, и, кажется, молился. На Кураму, который убирал снег, которого не было, и улыбался — единственный, кто улыбался. На Странника, чей бобр сидел на плече и, кажется, тоже смеялся. На Призрака, который убирал снег, которого не было, и зажигалкой пытался согреть руки. На Консула, который убирал снег, которого не было, и что-то записывал в блокнот. На Антimа, который убирал снег, которого не было, и выглядел как модель из журнала. На Ворона, который убирал снег, которого не было, и, кажется, наслаждался. На Дефолта, который убирал снег, которого не было, и в маске и бандане выглядел как человек, которого привезли на принудительные работы. И на Куминена, который убирал снег, которого не было, и смотрел в небо, как будто просил у Бога прощения.

— Да, — сказала я наконец. — Это смешно.

И засмеялась. Громко. Впервые за долгое время.

Девочки переглянулись. И тоже засмеялись. Все. Вместе.

А парни смотрели на нас из окна и, кажется, не понимали, что происходит. Но им было всё равно. Они просто убирали снег. Которого не было.

Двадцать четвёртый день начался с того, что парни стирали нашу одежду.

Вручную. В холодной воде. В трусах. С завязанными глазами. Под гимн.

— Это жестоко, — сказала я.

— Это справедливо, — сказала Вика.

— Но они же замёрзнут.

— Не замёрзнут. Они сильные.

— Вика.

— Лена.

— Пожалуйста.

Вика посмотрела на меня. Долго. Потом вздохнула.

— Ладно, — сказала она. — Тёплая вода. Но всё остальное — как есть.

Я кивнула. И снова посмотрела в окно. На парней, которые стирали нашу одежду. В трусах. С завязанными глазами. Под гимн.

— Они стараются, — сказала я.

— Стараются, — согласилась Вика. — Но этого недостаточно.

— Может, достаточно? — спросила я тихо.

— Нет, — сказала Вика. — Ещё двадцать девять дней.

Я вздохнула. Надула щёчки. И закрыла глаза.

Двадцать пятый день начался с того, что парни мыли окна.

Снаружи. На четвёртом этаже. Без страховки. В трусах. С завязанными глазами. Под гимн.

Я смотрела в окно. И тихо смеялась. Про себя. Но всё равно смеялась.

— Они упадут, — сказала я.

— Не упадут, — сказала Майки. — У них есть верёвки.

— А если верёвки порвутся?

— Тогда упадут.

— Майки.

— Что? Они же не умрут. Наверное.

Я вздохнула. Надула щёчки. Посмотрела на парней. На Такемичи, который висел на верёвке и пытался дотянуться до стекла. На Альберта, который висел на верёвке и спотыкался о собственные ноги — хотя висел. На Алекса, который висел на верёвке и смотрел в небо. На Ярослава, который висел на верёвке и, кажется, молился. На Кураму, который висел на верёвке и улыбался. На Странника, чей бобр висел на верёвке рядом с ним. На Призрака, который висел на верёвке и зажигалкой пытался согреть руки. На Консула, который висел на верёвке и что-то записывал в блокнот. На Антimа, который висел на верёвке и выглядел как модель из журнала. На Ворона, который висел на верёвке и, кажется, наслаждался. На Дефолта, который висел на верёвке и в маске и бандане выглядел как человек, которого привезли на принудительные работы. И на Куминена, который висел на верёвке и смотрел в небо.

— Да, — сказала я. — Это смешно.

И засмеялась. Громко. Впервые за долгое время.

Двадцать шестой день начался с того, что парни готовили.

Три блюда. Суп. Второе. Десерт. Всё — чёрное. Всё — угли. Всё — несъедобное.

— Ешьте, — сказала Вика.

Парни сели. Взяли ложки. Зачерпнули. Поднесли к губам. И начали есть.

Это было ужасно. Я видела, как они морщатся. Как они давятся. Как они смотрят друг на друга с выражением «мы это заслужили».

— Вкусно? — спросила Вика.

— Нет, — сказал Такемичи.

— Вот и хорошо, — сказала Вика. — Продолжайте.

Я смотрела на них и чувствовала что-то странное. Мне было их жалко. Но в то же время я понимала, что они должны пройти через это. Не потому что я хотела мести. А потому что они должны понять.

— Можно мне пирог? — спросила я тихо.

Все посмотрели на меня.

— Конечно, — сказала Вика. — Такемичи, принеси пирог.

Такемичи встал. Пошёл к столу. Взял пирог. Принёс. Поставил на тумбочку.

— Спасибо, — сказала я.

Он кивнул. Хотел уйти. Но я остановила его.

— Такемичи, — сказала я.

— Да?

— Спасибо, что испёк. Это... мило.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом улыбнулся — слабо, устало, но искренне.

— Не за что, — сказал он. — Я... я хотел сделать что-то хорошее.

— Ты сделал, — сказала я. — Спасибо.

Он ушёл. Я взяла пирог левой рукой. Поднесла к губам. Откусила. Прожевала. Проглотила.

Пирог был вкусным. Тёплым. Сладким. С корицей.

И в этот момент дверь открылась.

И вошёл Карлайл.

Он вошёл так, как всегда — плавно, спокойно, с планшетом в руках. Его белоснежный халат был идеально выглажен, светлые волосы уложены, лицо спокойно.

Он посмотрел на палату. На парней, которые сидели вокруг стола и ели угли. На девочек, которые наблюдали за ними. На меня — с пирогом в левой руке.

И что-то в его лице изменилось.

Не сильно. Почти незаметно. Но я заметила.

Он подошёл ко мне. Посмотрел на пирог. Потом на Такемичи, который стоял у стены.

— Ты испёк? — спросил он.

— Да, — ответил Такемичи.

— Хорошо, — сказал Карлайл. И снова эта секундная задержка. — Спасибо. Ты можешь идти.

Такемичи посмотрел на Вику. Вика кивнула. Такемичи ушёл.

Карлайл сел на стул рядом со мной. Посмотрел на пирог в моей руке.

— Ты ешь, — сказал он.

— Да, — сказала я.

— Самой?

— Да.

— Получается?

Я посмотрела на пирог. Кусочек отломлен. Крошки на одеяле. Немного на подбородке.

— Не очень, — призналась я.

— Дай мне, — сказал он.

— Я сама, — сказала я по привычке.

— Лена.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. Долго. Спокойно. Но в этом спокойствии было что-то твёрдое.

— Позволь мне помочь, — сказал он.

Я кивнула.

Он забрал у меня пирог. Отломил кусочек. Поднёс к моим губам.

— Открой, — сказал он мягко.

Я открыла рот. Он положил кусочек. Я прожевала. Проглотила.

— Ещё? — спросил он.

— Ещё, — сказала я.

И он снова отломил. И снова. И снова. Медленно, аккуратно, терпеливо.

Парни смотрели на это, забыв про свои угли. Девочки смотрели на это, забыв про своё злорадство.

— Ага, — сказала Майки тихо.

— Тсс, — сказала Вика.

Карлайл закончил. Вытер мой подбородок платком. Посмотрел на меня.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально, — сказала я. — Я поела.

— Хорошо. — Он улыбнулся — тепло, мягко. — Молодец.

Я надула щёчки. От смущения. Или от чего-то ещё.

— Я приду вечером, — сказал он. — Отдохни.

— Хорошо, — сказала я.

Он встал. Посмотрел на парней. На их тарелки с углями.

— Продолжайте есть, — сказал он спокойно. — Вам полезно.

Парни кивнули. Все сразу.

Карлайл вышел. Дверь закрылась.

Неделя вторая: Привыкание

Тридцатый день начался с того, что парни привыкли.

Не к трусам. Не к завязанным глазам. Не к гимну. К самому процессу. Они просыпались. Они приходили. Они делали. Они уходили. Молча. Смиренно. Как роботы.

Я смотрела на них из окна и думала: «Может, хватит?». Но Вика каждый раз говорила: «Ещё двадцать один день».

И парни кивали. И делали.

Тридцать первый день начался с того, что парни снова сажали деревья.

Четыреста. Ровно. Красиво. Зелёные саженцы стояли вокруг больницы, и от них пахло жизнью. Настоящей. Не углём. Не гарью. Жизнью.

Парни вошли в палату уставшие. Грязные. Голодные. В трусах. С завязанными глазами. И очень, очень тихие.

— Четыреста, — сказал Такемичи, стуча зубами. — Мы посадили четыреста деревьев.

— Молодцы, — сказала Вика. — Но это только начало.

— Начало? — переспросил Альберт, обнимая себя руками.

— Начало, — подтвердила Вика. — У нас есть ещё пункты.

Парни переглянулись. Потом посмотрели на меня. Я лежала на своей койке, укрытая одеялом до подбородка, с бинтами на правой руке, и смотрела на них.

— Я не хотела, — сказала я тихо. — Это они.

— Мы знаем, — сказал Такемичи. — Ты бы никогда.

— Не стала бы, — подтвердила я.

— Но мы заслужили, — сказал Альберт.

— Заслужили, — согласился Алекс.

И они пошли выполнять следующие пункты.

Тридцать второй день начался с того, что парни мыли полы.

В трусах. С завязанными глазами. На четвереньках. Без тряпок. Только руками. Под гимн.

Я не видела этого. Я лежала в палате. Но я слышала. Слышала, как парни ругаются. Как они давятся. Как кто-то из них — кажется, Призрак — сказал: «Я лучше сгорю ещё раз». И как Вика ответила: «Это можно организовать».

Я тихо засмеялась. Про себя. Но всё равно засмеялась.

— Лена, — сказала Майки, сидевшая рядом. — Ты смеёшься.

— Я не смеюсь, — сказала я.

— Смеёшься. Ты смеёшься над их страданиями.

— Я не смеюсь над страданиями, — сказала я. — Я смеюсь над тем, как они это делают.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказала я. — Это разное. Я не хочу, чтобы они страдали. Но если они страдают, то пусть хотя бы смешно.

Майки посмотрела на меня. Долго. Потом улыбнулась.

— Ты, Лена, — сказала она, — иногда бываешь очень странной.

— Я знаю, — сказала я. — Но я не хочу быть другой.

Тридцать третий день начался с того, что парни читали нам книги.

Вслух. Пока мы не уснём. В трусах. Стоя. На одной ноге. С завязанными глазами. С зажатым носом. Под гимн.

Такемичи читал первую страницу. Запнулся на втором предложении. Упал. Встал. Продолжил. Альберт читал вторую. Запнулся на третьем. Упал. Встал. Продолжил. Алекс читал третью. Запнулся на четвёртом. Упал. Встал. Продолжил. И так далее.

Я слушала. Тихо. Спокойно. И постепенно засыпала.

А потом зевнула — тихо, по-кошачьи. Потянулась — осторожно, насколько могла. И закрыла глаза.

Тридцать четвёртый день начался с того, что Карлайл остался дольше.

Он приходил утром. Он приходил в обед. Он приходил вечером. Но в этот день он остался после вечернего обхода. Сел на стул. Посмотрел на меня. Долго. Тепло.

— Лена, — сказал он.

— Да?

— Ты сегодня улыбалась.

— Я всегда улыбаюсь.

— Не так. Ты улыбалась... по-другому. Как будто тебе действительно хорошо.

Я надула щёчки. От смущения. Или от чего-то ещё.

— Мне... хорошо, — сказала я. — Когда ты рядом.

Он посмотрел на меня. Долго. Очень долго. А потом улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Мне тоже, — сказал он.

И в этот момент я поняла, что не хочу, чтобы он уходил. Не хочу, чтобы он отступал. Не хочу, чтобы он перестал говорить эти слова.

— Карлайл, — сказала я тихо.

— Да?

— Останься.

Он посмотрел на меня. Потом кивнул. И остался.

Тридцать пятый день начался с того, что парни снова квасили капусту.

Я не видела этого. Я лежала в палате. Но я слышала. Слышала, как парни ругаются. Как они давятся. Как кто-то из них — кажется, Странник — сказал: «Я лучше утоплюсь в этой капусте». И как Вика ответила: «Это можно организовать».

Я тихо засмеялась. Про себя. Но всё равно засмеялась.

А Карлайл сидел рядом. Держал меня за левую руку. И смотрел на меня. Долго. Тепло.

— Ты смеёшься, — сказал он.

— Я не смеюсь, — сказала я.

— Смеёшься. У тебя уголки губ вверх.

— Это не смех. Это... улыбка.

— Это смех, — сказал он. — И это прекрасно.

Я надула щёчки. И посмотрела на него. Долго. Очень долго.

— Ты странный, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он.

— Ты слишком добрый.

— Я знаю.

— И слишком красивый.

Он улыбнулся.

— Это комплимент?

— Это факт, — сказала я. — Но я не ищу отношений.

— Я знаю, — сказал он. — Ты говорила.

— Я просто напоминаю.

— Напоминай сколько хочешь, — сказал он. — Я всё равно буду рядом.

Я вздохнула. Надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Ты упрямый, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он. — Как и ты.

— Я не упрямая. Я просто... не хочу.

— Не хочешь чего?

— Не хочу, чтобы ты тратил на меня время. Я некрасивая. У меня шрамы. Я...

— Лена, — перебил он. — Замолчи.

Я замолчала.

Он наклонился ближе. Очень близко. И поцеловал меня в лоб. Медленно. Нежно. Так, как будто я была чем-то драгоценным.

— Ты красивая, — сказал он. — И я не трачу на тебя время. Я его тебе отдаю. Потому что хочу. Потому что ты — это ты. И потому что я люблю тебя.

Я смотрела на него. И в этот момент я поняла, что не хочу, чтобы он уходил. Не хочу, чтобы он отступал. Не хочу, чтобы он перестал говорить эти слова.

— Хорошо, — прошептала я. — Будь рядом.

Он улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Спасибо, — сказал он.

Неделя третья: Принятие

Тридцать восьмой день начался с того, что парни перестали жаловаться.

Они больше не ругались. Не стонали. Не молились. Они просто делали. Молча. Смиренно. Как будто это была их работа. Их жизнь. Их судьба.

Я смотрела на них из окна и думала: «Они изменились». И это было правдой. Они изменились. Они стали серьёзнее. Тише. Взрослее.

И в этот момент я поняла, что Вика была права. Не в том, что они должны страдать. А в том, что иногда боль делает людей лучше.

Сороковой день начался с того, что парни устроили концерт.

Настоящий. С песнями. С танцами. С гимном. С иллюзиями Чайник. С магией Марганы. С тенями Джесс. С катаной Люци. С чаем Ви. С пирогами Такемичи. С блинами Альберта. С супом Алекса. С салатом Ярослава. С мясом Курамы. С рыбой Странника. С хлебом Призрака. С сыром Консула. С вином Антimа. С водой Ворона. С маской Дефолта. И с одеянием Куминена.

Девочки сидели вокруг. Смотрели. Слушали. Ели. Пили. Смеялись.

А я лежала на своей койке. Укрытая одеялом до подбородка. С бинтами на правой руке. Смотрела на них. И улыбалась.

Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.

И в этот момент дверь открылась.

И вошёл Карлайл.

Он вошёл так, как всегда — плавно, спокойно. Посмотрел на палату. На парней. На девочек. На меня.

И что-то в его лице изменилось.

Не сильно. Почти незаметно. Но я заметила.

Он подошёл ко мне. Посмотрел на меня. Долго. Тепло.

— Лена, — сказал он. — Ты сегодня особенно красивая.

Я надула щёчки. От смущения. Или от чего-то ещё.

— Это комплимент? — спросила я.

— Это факт, — сказал он.

И я улыбнулась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.

Сорок второй день начался с того, что Карлайл остался на всю ночь.

Он сидел на стуле рядом со мной. Держал меня за левую руку. И смотрел на меня. Долго. Тепло.

— Лена, — сказал он.

— Да?

— Ты знаешь, что я тебя люблю?

Я посмотрела на него. Долго. Очень долго.

— Знаю, — сказала я тихо.

— И ты знаешь, что я хочу быть с тобой?

— Знаю.

— И ты знаешь, что я не отступлю?

— Знаю.

— И ты знаешь, что я буду ждать столько, сколько нужно?

— Знаю.

— Тогда почему ты не скажешь «да»?

Я посмотрела на него. На его светлые волосы. На его спокойные глаза. На его тёплую улыбку.

— Потому что я боюсь, — сказала я честно.

— Чего? — спросил он.

— Боюсь, что ты разочаруешься, — сказала я. — Боюсь, что ты поймёшь, что я не такая, как ты думаешь. Боюсь, что ты уйдёшь.

— Я не уйду, — сказал он. — Никогда.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я люблю тебя, — сказал он. — А любовь — это не то, что проходит. Это то, что остаётся.

Я смотрела на него. Долго. Очень долго.

— Хорошо, — прошептала я. — Я попробую.

— Попробуешь? — переспросил он.

— Попробую не бояться, — сказала я. — Попробую позволить себе быть счастливой.

Он улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — сказала я.

И в этот момент я сделала то, чего не делала никогда. Я потянулась к нему. Медленно. Осторожно. И поцеловала его. В щёку. Левой рукой. Здоровой. Просто. Тихо. Нежно.

Он замер. Посмотрел на меня.

— Что это было? — спросил он тихо.

— Не знаю, — сказала я честно. — Просто... хотела.

Он улыбнулся. И накрыл мою руку своей.

— Мне нравится, — сказал он.

— Правда?

— Правда.

Я надула щёчки. От смущения. Или от чего-то ещё.

— Я не ищу отношений, — напомнила я.

— Я знаю, — сказал он. — Ты говорила.

— Я просто напоминаю.

— Напоминай сколько хочешь, — сказал он. — Я всё равно буду рядом.

Неделя четвёртая: Искупление

Сорок пятый день начался с того, что парни закончили.

Всё. Все триста пунктов. Все деревья. Вся капуста. Все полы. Все окна. Все книги. Все угли. Всё.

Они вошли в палату уставшие. Грязные. Голодные. Но уже не в трусах. В своей одежде. Своей. Настоящей. И очень, очень тихие.

— Мы закончили, — сказал Такемичи. — Всё.

— Знаю, — сказала Вика. — Молодцы.

— Мы хотим... — начал Альберт, но замолчал.

— Что? — спросила Вика.

— Мы хотим извиниться, — сказал Алекс. — По-настоящему. Не потому, что вы заставили. А потому, что мы поняли.

Вика посмотрела на них. Долго. Очень долго. Потом посмотрела на меня.

Я лежала на своей койке. Укрытая одеялом до подбородка. С бинтами на правой руке. Смотрела на них. И молчала.

— Лена, — сказала Вика. — Что скажешь?

Я посмотрела на парней. На всех. На их лица. На их глаза. На их руки. На их одежду.

— Я не хочу, чтобы вы извинялись, — сказала я тихо. — Я хочу, чтобы вы не делали так больше.

— Не будем, — хором сказали парни.

— Правда? — спросила я.

— Правда, — хором сказали парни.

Я надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда... я вас прощаю.

Парни замерли. Посмотрели на меня. Долго. Очень долго.

— Что? — переспросил Такемичи.

— Я вас прощаю, — повторила я. — Но не потому, что вы искупили. А потому, что я устала злиться.

Парни смотрели на меня. И в их глазах было что-то такое, от чего мне стало тепло. Что-то, что я не могла назвать.

— Спасибо, — сказал Такемичи тихо.

— Не за что, — сказала я. — А теперь — идите. Я хочу спать.

Парни ушли. А я закрыла глаза. И уснула.

Сорок шестой день начался с того, что Вика сняла проклятие.

Она встала в центр палаты. Подняла руки. И произнесла слова. Длинные. Старые. Могущественные.

И когда она закончила, я почувствовала, как что-то ушло. Что-то, что висело в воздухе. Что-то, что давило на всех.

— Готово, — сказала Вика. — Проклятие снято.

Парни, которые стояли в коридоре, выдохнули. Все сразу. Как будто с них сняли гору.

— Спасибо, — сказал Такемичи.

— Не за что, — сказала Вика. — Но если вы ещё раз что-то сожжёте...

— Мы не будем, — хором сказали парни.

— Хорошо, — сказала Вика. — Тогда — идите. И готовьте. Я хочу пирог.

Парни убежали. А я осталась. Смотрела в окно. Слушала весну. И думала.

Месяц. Целый месяц. Они страдали. Они искупали. Они менялись.

И я менялась. Я перестала бояться. Я перестала прятаться. Я перестала думать, что я некрасивая.

Потому что был один человек. Один очень занятой доктор. Который каждый день говорил мне, что я красивая. Который каждый день говорил мне, что я добрая. Который каждый день говорил мне, что я сильная. Который каждый день говорил мне, что он меня любит.

И я начинала верить. Медленно. Осторожно. Но верить.

Сорок седьмой день начался с того, что Карлайл пришёл с букетом.

Не с ромашками. С розами. Красными. Двадцать штук.

— Что это? — спросила я.

— Это для тебя, — сказал он.

— Почему?

— Потому что ты — это ты, — сказал он. — И потому что я люблю тебя.

Я посмотрела на него. Долго. Очень долго. Потом надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Ты странный, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он.

— Ты слишком добрый.

— Я знаю.

— И слишком красивый.

Он улыбнулся.

— Это комплимент?

— Это факт, — сказала я. — Но я не ищу отношений.

— Я знаю, — сказал он. — Ты говорила.

— Я просто напоминаю.

— Напоминай сколько хочешь, — сказал он. — Я всё равно буду рядом.

Я вздохнула. Надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Ты упрямый, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он. — Как и ты.

— Я не упрямая. Я просто... не хочу.

— Не хочешь чего?

— Не хочу, чтобы ты тратил на меня время. Я некрасивая. У меня шрамы. Я...

— Лена, — перебил он. — Замолчи.

Я замолчала.

Он наклонился ближе. Очень близко. И поцеловал меня в лоб. Медленно. Нежно. Так, как будто я была чем-то драгоценным.

— Ты красивая, — сказал он. — И я не трачу на тебя время. Я его тебе отдаю. Потому что хочу. Потому что ты — это ты. И потому что я люблю тебя.

Я смотрела на него. И в этот момент я поняла, что не хочу, чтобы он уходил. Не хочу, чтобы он отступал. Не хочу, чтобы он перестал говорить эти слова.

— Хорошо, — прошептала я. — Будь рядом.

Он улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Спасибо, — сказал он.

Пятидесятый день начался с того, что меня выписали.

Не полностью. Не домой. Но из палаты. В коридор. В кресло. На солнце.

Карлайл сам вывез меня. Медленно. Осторожно. Как будто я была чем-то драгоценным.

— Как тебе? — спросил он.

— Светло, — сказала я. — Тепло.

— Хорошо, — сказал он. — Ты давно не была на солнце.

Я посмотрела на него. На его светлые волосы. На его спокойные глаза. На его тёплую улыбку.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — сказал он. — Это моя работа.

— Нет, — сказала я. — Это не работа. Это... больше.

Он посмотрел на меня. Долго. Очень долго. А потом улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Ты права, — сказал он. — Это больше.

И в этот момент я поняла, что больше не боюсь. Не боюсь шрамов. Не боюсь будущего. Не боюсь отношений.

Потому что рядом был он. Карлайл Каллен. Самый красивый мужчина на планете. Который любил меня. Меня. Девушку со шрамами. Девушку, которая ест как хомячок. Девушку, которая зевает как котёнок. Девушку, которая картавит.

Я улыбнулась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.