Глава 11. Триста пунктов, один доктор и очень уставшие парни

Пятнадцатый день начался с того, что в больнице пахло не весной.

Не пирогом. Не углями. Не потом и землёй.

А чем-то странным. Чем-то кислым. Чем-то, что я не могла определить.

Я открыла глаза. Потянулась — осторожно, насколько позволяла правая сторона. Зевнула — тихо, по-кошачьи. И принюхалась.

— Что это за запах? — спросила я.

— Квашеная капуста, — ответила Вика, стоя в дверях с чашкой чая. — Пункт двести сорок.

— Двести сорок?

— Двести сорок, — подтвердила Вика. — «Приготовить квашеную капусту. Вручную. В больничной кухне. Без рецепта».

Я надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Они не умеют квасить капусту, — сказала я.

— Вот именно, — сказала Вика. — Поэтому и запах.

— Они не спят?

— Они не спят, — сказала Вика. — Они квасят. Всю ночь.

— Бедные, — сказала я.

— Не бедные, — сказала Вика. — Виноватые.

Я вздохнула. Посмотрела в окно. За окном, на газоне перед больницей, стояли парни. Все двенадцать. В трусах. С завязанными глазами. И поливали деревья из лейки.

— Вика, — сказала я.

— Что?

— Почему они в трусах?

— Потому что пункт двести сорок один, — сказала Вика. — «Поливать деревья в трусах. С завязанными глазами. Под музыку».

— Под музыку?

— Под музыку, — подтвердила Вика. — Майки включила. Гимн. На репите.

Я прислушалась. И действительно — откуда-то из динамика, который Майки притащила из дома, доносился наш гимн. «Огонь, который вы зажгли, — это огонь в наших сердцах». На мотив марша. Громко. Очень громко.

Парни поливали деревья. С завязанными глазами. В трусах. Под гимн. И выглядели они так, как будто прошли через ад. И вернулись. И снова пошли.

— Они стараются, — сказала я.

— Стараются, — согласилась Вика. — Но этого недостаточно.

— Может, достаточно? — спросила я тихо.

Вика посмотрела на меня. Долго. Потом вздохнула.

— Лена, — сказала она. — Ты слишком добрая.

— Я знаю, — сказала я. — Но я не хочу, чтобы они страдали вечно.

— Вечно не будут, — сказала Вика. — Но пока — пусть страдают.

Я надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Ладно, — сказала я. — Но я хочу пирог.

— Пирог будет, — сказала Вика. — Такемичи обещал. После капусты.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда я посплю.

— Спи, — сказала Вика. — Мы разбудим, если что-то важное.

Я закрыла глаза. И уснула под звуки гимна и запах квашеной капусты.

К обеду парни закончили с капустой.

Точнее, они закончили с попыткой сделать капусту. Потому что то, что стояло в банках на больничной кухне, капустой не было. Это было что-то другое. Что-то кислое. Что-то страшное. Что-то, что пахло так, что медсёстры открыли все окна.

Парни вошли в палату уставшие. Грязные. Голодные. В трусах. С завязанными глазами. И очень, очень тихие.

— Мы сделали, — сказал Такемичи слабым голосом.

— Молодцы, — сказала Вика. — Но это только начало.

— Начало? — переспросил Альберт, обнимая себя руками.

— Начало, — подтвердила Вика. — У нас есть ещё пункты.

Парни переглянулись. Потом посмотрели на меня. Я лежала на своей койке, укрытая одеялом до подбородка, с бинтами на правой руке, и смотрела на них.

— Я не хотела, — сказала я тихо. — Это они.

— Мы знаем, — сказал Такемичи. — Ты бы никогда.

— Не стала бы, — подтвердила я.

— Но мы заслужили, — сказал Альберт.

— Заслужили, — согласился Алекс.

И они пошли выполнять следующие пункты.

Следующим пунктом было мытьё полов.

В трусах. С завязанными глазами. На четвереньках. Без тряпок. Только руками.

Я не видела этого. Я лежала в палате. Но я слышала. Слышала, как парни ругаются. Как они давятся. Как кто-то из них — кажется, Призрак — сказал: «Я лучше сгорю ещё раз». И как Вика ответила: «Это можно организовать».

Я тихо засмеялась. Про себя. Но всё равно засмеялась.

— Лена, — сказала Майки, сидевшая рядом. — Ты смеёшься.

— Я не смеюсь, — сказала я.

— Смеёшься. Ты смеёшься над их страданиями.

— Я не смеюсь над страданиями, — сказала я. — Я смеюсь над тем, как они это делают.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказала я. — Это разное. Я не хочу, чтобы они страдали. Но если они страдают, то пусть хотя бы смешно.

Майки посмотрела на меня. Долго. Потом улыбнулась.

— Ты, Лена, — сказала она, — иногда бываешь очень странной.

— Я знаю, — сказала я. — Но я не хочу быть другой.

К вечеру парни закончили с полами.

Они вошли в палату бледные. Зелёные. В трусах. С завязанными глазами. И очень, очень тихие.

— Мы сделали, — сказал Такемичи слабым голосом.

— Молодцы, — сказала Вика. — Теперь следующий пункт.

— Ещё? — спросил Альберт.

— Ещё, — сказала Вика. — Вы будете читать нам книги. Вслух. Пока мы не уснём. В трусах. Стоя. На одной ноге. С завязанными глазами. С зажатым носом.

— С зажатым носом? — переспросил Алекс.

— С зажатым носом, — подтвердила Вика. — Начинайте.

Парни встали. На одну ногу. В трусах. С завязанными глазами. С зажатым носом. Взяли книгу. И начали читать.

Такемичи читал первую страницу. Запнулся на втором предложении. Упал. Встал. Продолжил. Альберт читал вторую. Запнулся на третьем. Упал. Встал. Продолжил. Алекс читал третью. Запнулся на четвёртом. Упал. Встал. Продолжил. И так далее.

Я слушала. Тихо. Спокойно. И постепенно засыпала.

А потом зевнула — тихо, по-кошачьи. Потянулась — осторожно, насколько могла. И закрыла глаза.

И во сне я снова видела его. Как он кормит меня пирогом. Кусочек за кусочком. Как он смотрит на меня. Долго. Тепло. Как будто я — что-то важное.

Я улыбнулась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.

Утром шестнадцатого дня в больнице пахло весной.

Не зимой. Не снегом. Весной. Тёплой. Светлой. Живой.

Я открыла глаза. Потянулась — осторожно, насколько позволяла правая сторона. Зевнула — тихо, по-кошачьи. И принюхалась.

— Весна, — сказала я.

— Весна, — подтвердила Вика, стоя в дверях. — Парни посадили ещё тридцать деревьев. Теперь их двести десять.

— Двести десять? — переспросила я.

— Двести десять, — подтвердила Вика. — К вечеру будет двести сорок.

Я улыбнулась. Тихо. Про себя. Но всё равно улыбнулась.

— Может, они не такие уж и безнадёжные, — сказала я.

— Может, — согласилась Вика. — Но проклятие всё ещё работает.

— Я знаю, — сказала я. — Но, может, оно не такое уж и страшное.

Вика посмотрела на меня. Долго. Потом улыбнулась.

— Ты слишком добрая, Лена, — сказала она.

— Я знаю, — сказала я. — Но я не хочу быть другой.

И в этот момент дверь открылась. И вошёл Карлайл. С новой порцией пирога. Свежего. Сливового. С корицей. И с цветами. Белыми. Ромашками.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — хором ответили девочки.

Я просто улыбнулась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.

Он подошёл ко мне. Посмотрел на меня. Долго. Тепло.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально, — сказала я. — Я спала.

— Хорошо. — Он улыбнулся. — Я принёс тебе пирог. И цветы.

— Спасибо, — сказала я.

Он поставил пирог на тумбочку. Цветы — в вазу, которую принесла медсестра. Потом сел на стул рядом со мной.

— Лена, — сказал он. — Ты подумала?

Я посмотрела на него. На его светлые волосы. На его спокойные глаза. На его тёплую улыбку.

— Я думала, — сказала я тихо.

— И что? — спросил он.

— Я... — я замолчала. Надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Ты не знаешь, — сказал он.

— Не знаю, — призналась я.

— Это нормально, — сказал он. — Ты не должна знать сразу.

— Но я не хочу, чтобы ты ждал, — сказала я. — Я не хочу, чтобы ты тратил на меня время.

— Лена, — сказал он. — Я уже говорил. Я не трачу на тебя время. Я его тебе отдаю. Потому что хочу.

— Но почему? — спросила я. — Почему я? Я некрасивая. У меня шрамы. Я полненькая. Я картавлю. Я...

— Лена, — перебил он. — Замолчи.

Я замолчала.

Он наклонился ближе. Очень близко. Посмотрел на меня. В его глазах было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.

— Ты красивая, — сказал он тихо. — Ты добрая. Ты сильная. Ты не сдаёшься. Ты заботишься о других. Ты не думаешь о себе. Ты — это ты. И я не хочу никого другого. Я хочу тебя.

Я смотрела на него. И чувствовала, как к горлу подкатывает комок.

— Я боюсь, — прошептала я.

— Чего? — спросил он.

— Боюсь, что ты разочаруешься, — сказала я. — Боюсь, что ты поймёшь, что я не такая, как ты думаешь. Боюсь, что ты уйдёшь.

— Я не уйду, — сказал он. — Никогда.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я люблю тебя, — сказал он. — А любовь — это не то, что проходит. Это то, что остаётся.

Я смотрела на него. Долго. Очень долго.

— Хорошо, — прошептала я. — Я попробую.

— Попробуешь? — переспросил он.

— Попробую не бояться, — сказала я. — Попробую позволить себе быть счастливой.

Он улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — сказала я.

И в этот момент я сделала то, чего не делала никогда. Я потянулась к нему. Медленно. Осторожно. И поцеловала его. В щёку. Левой рукой. Здоровой. Просто. Тихо. Нежно.

Он замер. Посмотрел на меня.

— Что это было? — спросил он тихо.

— Не знаю, — сказала я честно. — Просто... хотела.

Он улыбнулся. И накрыл мою руку своей.

— Мне нравится, — сказал он.

— Правда?

— Правда.

Я надула щёчки. От смущения. Или от чего-то ещё.

— Я не ищу отношений, — напомнила я.

— Я знаю, — сказал он. — Ты говорила.

— Я просто напоминаю.

— Напоминай сколько хочешь, — сказал он. — Я всё равно буду рядом.

Я вздохнула. Надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Ты упрямый, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он. — Как и ты.

— Я не упрямая. Я просто... не хочу.

— Не хочешь чего?

— Не хочу, чтобы ты тратил на меня время. Я некрасивая. У меня шрамы. Я...

— Лена, — перебил он. — Замолчи.

Я замолчала.

Он наклонился ближе. Очень близко. И поцеловал меня в лоб. Медленно. Нежно. Так, как будто я была чем-то драгоценным.

— Ты красивая, — сказал он. — И я не трачу на тебя время. Я его тебе отдаю. Потому что хочу. Потому что ты — это ты. И потому что я люблю тебя.

Я смотрела на него. И в этот момент я поняла, что не хочу, чтобы он уходил. Не хочу, чтобы он отступал. Не хочу, чтобы он перестал говорить эти слова.

— Хорошо, — прошептала я. — Будь рядом.

Он улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Спасибо, — сказал он.

А в это время в коридоре стояли девочки.

Они не должны были там быть. Они должны были быть в своих палатах, спать. Но они не спали. Они пришли. Потому что хотели узнать, как дела у Лены. Потому что волновались. Потому что хотели поддержать.

Они стояли у двери палаты номер двенадцать и слушали.

— Он сказал, что любит её, — прошептала Арина.

— Она поцеловала его в щёку, — прошептала Кеи.

— Она сказала «будь рядом», — прошептала Майки.

— Это начало, — прошептала Шинобу.

— Это не начало, — прошептала Вика. — Это уже середина.

— Чего середина? — спросила Юки.

— Всего, — сказала Вика. — Всего.

И девочки, тихо хихикая, разошлись по палатам.

А я осталась одна. Смотрела в потолок. Слушала снег. И думала.

Он любит меня. Карлайл Каллен. Самый красивый мужчина на планете. Любит меня. Меня. Девушку со шрамами. Девушку, которая ест как хомячок. Девушку, которая зевает как котёнок. Девушку, которая картавит.

Я не искала отношений. Я не хотела отношений. Я боялась отношений.

Но, может быть, иногда стоит перестать бояться. Может быть, иногда стоит позволить себе быть счастливой.

Я закрыла глаза. И уснула.

И во сне я снова видела его. Как он кормит меня пирогом. Кусочек за кусочком. Как он смотрит на меня. Долго. Тепло. Как будто я — что-то важное.

Я улыбнулась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.

Утром семнадцатого дня в больнице пахло весной.

Не зимой. Не снегом. Весной. Тёплой. Светлой. Живой.

Я открыла глаза. Потянулась — осторожно, насколько позволяла правая сторона. Зевнула — тихо, по-кошачьи. И принюхалась.

— Весна, — сказала я.

— Весна, — подтвердила Вика, стоя в дверях. — Парни посадили ещё тридцать деревьев. Теперь их двести сорок.

— Двести сорок? — переспросила я.

— Двести сорок, — подтвердила Вика. — К вечеру будет двести семьдесят.

Я улыбнулась. Тихо. Про себя. Но всё равно улыбнулась.

— Может, они не такие уж и безнадёжные, — сказала я.

— Может, — согласилась Вика. — Но проклятие всё ещё работает.

— Я знаю, — сказала я. — Но, может, оно не такое уж и страшное.

Вика посмотрела на меня. Долго. Потом улыбнулась.

— Ты слишком добрая, Лена, — сказала она.

— Я знаю, — сказала я. — Но я не хочу быть другой.

И в этот момент дверь открылась. И вошёл Карлайл. С новой порцией пирога. Свежего. Сливового. С корицей. И с цветами. Белыми. Ромашками.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — хором ответили девочки.

Я просто улыбнулась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.