Глава 10. Сто деревьев, триста пранков и одна очень уставшая Лена

Одиннадцатый день начался с того, что в больнице не было ни одного парня.

Вообще ни одного.

Я открыла глаза. Потянулась — осторожно, насколько позволяла правая сторона. Зевнула — тихо, по-кошачьи. И принюхалась.

Ничего. Не пахло пирогом. Не пахло углями. Не пахло потом и землёй. Просто больница. Просто хлорка. Просто тишина.

Я села на койке — медленно, осторожно, придерживая правую руку. Посмотрела на дверь. Потом на окно. Потом на Вику, которая сидела на подоконнике и выглядела подозрительно довольной.

— Вика, — сказала я. — Где парни?

— Работают, — ответила Вика.

— Работают? Где?

— Везде.

— Везде?

— Везде, — подтвердила Вика. — Мы расширили список.

Я надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Что вы сделали? — спросила я.

— Ничего особенного, — сказала Вика. — Просто добавили несколько пунктов.

— Сколько?

— Немного.

— Вика.

— Триста.

Я замерла.

— Триста? — переспросила я.

— Триста, — подтвердила Вика. — Двенадцать парней. Триста пунктов. По двадцать пять на каждого. Примерно.

— По двадцать пять? — переспросила я. — Вика, они не выживут.

— Выживут, — сказала Вика. — Они же сильные. И вообще, они сами согласились.

— Они согласились на «что угодно», — сказала я. — А не на «всё сразу».

— Это одно и то же, — сказала Вика.

— Это не одно и то же.

— Лена.

— Что?

— Ты слишком добрая.

— Я знаю, — сказала я. — Но я не хочу, чтобы они умерли.

— Они не умрут, — сказала Вика. — Они просто... помучаются.

Я вздохнула. Надула щёчки. Посмотрела в окно. И замерла.

За окном, на газоне перед больницей, стояли парни. Все двенадцать. В одних трусах. С лопатами. И сажали деревья.

— Вика, — сказала я тихо.

— Что?

— Почему они в трусах?

— Потому что пункт двести один, — сказала Вика. — «Сажать деревья в трусах, чтобы почувствовать стыд».

— Они чувствуют стыд, — сказала я.

— Вот и хорошо.

— Но они же замёрзнут.

— Не замёрзнут, — сказала Вика. — Они же сильные.

Я смотрела на них. На Такемичи, который копал яму и дрожал. На Альберта, который таскал вёдра с водой и оставлял за собой мокрые следы. На Алекса, который стоял с лопатой и пытался прикрыться. На Ярослава, который смотрел в небо и, кажется, молился. На Кураму в оранжевых трусах — единственное, что осталось от его толстовки. На Странника, чей бобр сидел на плече и, кажется, смеялся. На Призрака, который зажигалкой пытался согреть руки. На Консула, который аккуратно, по-научному, вымерял расстояние между саженцами, не обращая внимания на холод. На Антimа, который стоял в чёрных трусах и выглядел как модель из журнала. На Ворона, который снял бронекостюм и остался в чёрных трусах, и я впервые увидела, что у него очень даже неплохие ноги. На Дефолта, который в маске и бандане и трусах выглядел как человек, которого привезли на принудительные работы. И на Куминена, который в синих трусах смотрелся среди деревьев как персонаж из другого мира.

— Они стараются, — сказала я.

— Стараются, — согласилась Вика. — Но этого недостаточно.

— Может, достаточно? — спросила я тихо.

Вика посмотрела на меня. Долго. Потом вздохнула.

— Лена, — сказала она. — Ты слишком добрая.

— Я знаю, — сказала я. — Но я не хочу, чтобы они страдали вечно.

— Вечно не будут, — сказала Вика. — Но пока — пусть страдают.

Я надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Ладно, — сказала я. — Но я хочу пирог.

— Пирог будет, — сказала Вика. — Такемичи обещал.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда я посплю.

— Спи, — сказала Вика. — Мы разбудим, если что-то важное.

Я закрыла глаза. И уснула под тихий звук лопат за окном.

К обеду парни закончили с деревьями.

Сто двадцать деревьев. Ровно. Красиво. Зелёные саженцы стояли вокруг больницы, и от них пахло жизнью. Настоящей. Не углём. Не гарью. Жизнью.

Парни вошли в палату уставшие. Грязные. Голодные. В трусах. И очень, очень тихие.

— Сто двадцать, — сказал Такемичи, стуча зубами. — Мы посадили сто двадцать деревьев.

— Молодцы, — сказала Вика. — Но это только начало.

— Начало? — переспросил Альберт, обнимая себя руками.

— Начало, — подтвердила Вика. — У нас есть ещё пункты.

Парни переглянулись. Потом посмотрели на меня. Я лежала на своей койке, укрытая одеялом до подбородка, с бинтами на правой руке, и смотрела на них.

— Я не хотела, — сказала я тихо. — Это они.

— Мы знаем, — сказал Такемичи. — Ты бы никогда.

— Не стала бы, — подтвердила я.

— Но мы заслужили, — сказал Альберт.

— Заслужили, — согласился Алекс.

И они пошли выполнять следующие пункты.

Следующим пунктом было мытьё туалетов.

Без перчаток. В трусах. С завязанными глазами.

Я не видела этого. Я лежала в палате. Но я слышала. Слышала, как парни ругаются. Как они давятся. Как кто-то из них — кажется, Призрак — сказал: «Я лучше сгорю ещё раз». И как Вика ответила: «Это можно организовать».

Я тихо засмеялась. Про себя. Но всё равно засмеялась.

— Лена, — сказала Майки, сидевшая рядом. — Ты смеёшься.

— Я не смеюсь, — сказала я.

— Смеёшься. Ты смеёшься над их страданиями.

— Я не смеюсь над страданиями, — сказала я. — Я смеюсь над тем, как они это делают.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказала я. — Это разное. Я не хочу, чтобы они страдали. Но если они страдают, то пусть хотя бы смешно.

Майки посмотрела на меня. Долго. Потом улыбнулась.

— Ты, Лена, — сказала она, — иногда бываешь очень странной.

— Я знаю, — сказала я. — Но я не хочу быть другой.

К вечеру парни закончили с туалетами.

Они вошли в палату бледные. Зелёные. В трусах. И очень, очень тихие.

— Мы сделали, — сказал Такемичи слабым голосом.

— Молодцы, — сказала Вика. — Теперь следующий пункт.

— Ещё? — спросил Альберт.

— Ещё, — сказала Вика. — Вы будете читать нам книги. Вслух. Пока мы не уснём. В трусах. Стоя. На одной ноге.

— На одной ноге? — переспросил Алекс.

— На одной ноге, — подтвердила Вика. — Начинайте.

Парни встали. На одну ногу. Взяли книгу. И начали читать.

Такемичи читал первую страницу. Запнулся на втором предложении. Упал. Встал. Продолжил. Альберт читал вторую. Запнулся на третьем. Упал. Встал. Продолжил. Алекс читал третью. Запнулся на четвёртом. Упал. Встал. Продолжил. И так далее.

Я слушала. Тихо. Спокойно. И постепенно засыпала.

А потом зевнула — тихо, по-кошачьи. Потянулась — осторожно, насколько могла. И закрыла глаза.

И во сне я снова видела его. Как он кормит меня пирогом. Кусочек за кусочком. Как он смотрит на меня. Долго. Тепло. Как будто я — что-то важное.

Я улыбнулась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.

Утром двенадцатого дня в больнице пахло весной.

Не зимой. Не снегом. Весной. Тёплой. Светлой. Живой.

Я открыла глаза. Потянулась — осторожно, насколько позволяла правая сторона. Зевнула — тихо, по-кошачьи. И принюхалась.

— Весна, — сказала я.

— Весна, — подтвердила Вика, стоя в дверях. — Парни посадили ещё тридцать деревьев. Теперь их сто пятьдесят.

— Сто пятьдесят? — переспросила я.

— Сто пятьдесят, — подтвердила Вика. — К вечеру будет двести.

Я улыбнулась. Тихо. Про себя. Но всё равно улыбнулась.

— Может, они не такие уж и безнадёжные, — сказала я.

— Может, — согласилась Вика. — Но проклятие всё ещё работает.

— Я знаю, — сказала я. — Но, может, оно не такое уж и страшное.

Вика посмотрела на меня. Долго. Потом улыбнулась.

— Ты слишком добрая, Лена, — сказала она.

— Я знаю, — сказала я. — Но я не хочу быть другой.

И в этот момент дверь открылась. И вошёл Карлайл. С новой порцией пирога. Свежего. Сливового. С корицей. И с цветами. Белыми. Ромашками.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — хором ответили девочки.

Я просто улыбнулась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.

Он подошёл ко мне. Посмотрел на меня. Долго. Тепло.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально, — сказала я. — Я спала.

— Хорошо. — Он улыбнулся. — Я принёс тебе пирог. И цветы.

— Спасибо, — сказала я.

Он поставил пирог на тумбочку. Цветы — в вазу, которую принесла медсестра. Потом сел на стул рядом со мной.

— Лена, — сказал он. — Ты подумала?

Я посмотрела на него. На его светлые волосы. На его спокойные глаза. На его тёплую улыбку.

— Я думала, — сказала я тихо.

— И что? — спросил он.

— Я... — я замолчала. Надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Ты не знаешь, — сказал он.

— Не знаю, — призналась я.

— Это нормально, — сказал он. — Ты не должна знать сразу.

— Но я не хочу, чтобы ты ждал, — сказала я. — Я не хочу, чтобы ты тратил на меня время.

— Лена, — сказал он. — Я уже говорил. Я не трачу на тебя время. Я его тебе отдаю. Потому что хочу.

— Но почему? — спросила я. — Почему я? Я некрасивая. У меня шрамы. Я полненькая. Я картавлю. Я...

— Лена, — перебил он. — Замолчи.

Я замолчала.

Он наклонился ближе. Очень близко. Посмотрел на меня. В его глазах было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.

— Ты красивая, — сказал он тихо. — Ты добрая. Ты сильная. Ты не сдаёшься. Ты заботишься о других. Ты не думаешь о себе. Ты — это ты. И я не хочу никого другого. Я хочу тебя.

Я смотрела на него. И чувствовала, как к горлу подкатывает комок.

— Я боюсь, — прошептала я.

— Чего? — спросил он.

— Боюсь, что ты разочаруешься, — сказала я. — Боюсь, что ты поймёшь, что я не такая, как ты думаешь. Боюсь, что ты уйдёшь.

— Я не уйду, — сказал он. — Никогда.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я люблю тебя, — сказал он. — А любовь — это не то, что проходит. Это то, что остаётся.

Я смотрела на него. Долго. Очень долго.

— Хорошо, — прошептала я. — Я попробую.

— Попробуешь? — переспросил он.

— Попробую не бояться, — сказала я. — Попробую позволить себе быть счастливой.

Он улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — сказала я.

И в этот момент я сделала то, чего не делала никогда. Я потянулась к нему. Медленно. Осторожно. И поцеловала его. В щёку. Левой рукой. Здоровой. Просто. Тихо. Нежно.

Он замер. Посмотрел на меня.

— Что это было? — спросил он тихо.

— Не знаю, — сказала я честно. — Просто... хотела.

Он улыбнулся. И накрыл мою руку своей.

— Мне нравится, — сказал он.

— Правда?

— Правда.

Я надула щёчки. От смущения. Или от чего-то ещё.

— Я не ищу отношений, — напомнила я.

— Я знаю, — сказал он. — Ты говорила.

— Я просто напоминаю.

— Напоминай сколько хочешь, — сказал он. — Я всё равно буду рядом.

Я вздохнула. Надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Ты упрямый, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он. — Как и ты.

— Я не упрямая. Я просто... не хочу.

— Не хочешь чего?

— Не хочу, чтобы ты тратил на меня время. Я некрасивая. У меня шрамы. Я...

— Лена, — перебил он. — Замолчи.

Я замолчала.

Он наклонился ближе. Очень близко. И поцеловал меня в лоб. Медленно. Нежно. Так, как будто я была чем-то драгоценным.

— Ты красивая, — сказал он. — И я не трачу на тебя время. Я его тебе отдаю. Потому что хочу. Потому что ты — это ты. И потому что я люблю тебя.

Я смотрела на него. И в этот момент я поняла, что не хочу, чтобы он уходил. Не хочу, чтобы он отступал. Не хочу, чтобы он перестал говорить эти слова.

— Хорошо, — прошептала я. — Будь рядом.

Он улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Спасибо, — сказал он.

А в это время в коридоре стояли девочки.

Они не должны были там быть. Они должны были быть в своих палатах, спать. Но они не спали. Они пришли. Потому что хотели узнать, как дела у Лены. Потому что волновались. Потому что хотели поддержать.

Они стояли у двери палаты номер двенадцать и слушали.

— Он сказал, что любит её, — прошептала Арина.

— Она поцеловала его в щёку, — прошептала Кеи.

— Она сказала «будь рядом», — прошептала Майки.

— Это начало, — прошептала Шинобу.

— Это не начало, — прошептала Вика. — Это уже середина.

— Чего середина? — спросила Юки.

— Всего, — сказала Вика. — Всего.

И девочки, тихо хихикая, разошлись по палатам.

А я осталась одна. Смотрела в потолок. Слушала снег. И думала.

Он любит меня. Карлайл Каллен. Самый красивый мужчина на планете. Любит меня. Меня. Девушку со шрамами. Девушку, которая ест как хомячок. Девушку, которая зевает как котёнок. Девушку, которая картавит.

Я не искала отношений. Я не хотела отношений. Я боялась отношений.

Но, может быть, иногда стоит перестать бояться. Может быть, иногда стоит позволить себе быть счастливой.

Я закрыла глаза. И уснула.

И во сне я снова видела его. Как он кормит меня пирогом. Кусочек за кусочком. Как он смотрит на меня. Долго. Тепло. Как будто я — что-то важное.

Я улыбнулась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.

Утром тринадцатого дня в больнице пахло весной.

Не зимой. Не снегом. Весной. Тёплой. Светлой. Живой.

Я открыла глаза. Потянулась — осторожно, насколько позволяла правая сторона. Зевнула — тихо, по-кошачьи. И принюхалась.

— Весна, — сказала я.

— Весна, — подтвердила Вика, стоя в дверях. — Парни посадили ещё тридцать деревьев. Теперь их сто пятьдесят.

— Сто пятьдесят? — переспросила я.

— Сто пятьдесят, — подтвердила Вика. — К вечеру будет двести.

Я улыбнулась. Тихо. Про себя. Но всё равно улыбнулась.

— Может, они не такие уж и безнадёжные, — сказала я.

— Может, — согласилась Вика. — Но проклятие всё ещё работает.

— Я знаю, — сказала я. — Но, может, оно не такое уж и страшное.

Вика посмотрела на меня. Долго. Потом улыбнулась.

— Ты слишком добрая, Лена, — сказала она.

— Я знаю, — сказала я. — Но я не хочу быть другой.

И в этот момент дверь открылась. И вошёл Карлайл. С новой порцией пирога. Свежего. Сливового. С корицей. И с цветами. Белыми. Ромашками.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — хором ответили девочки.

Я просто улыбнулась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.

К обеду парни закончили с деревьями.

Сто пятьдесят деревьев. Ровно. Красиво. Зелёные саженцы стояли вокруг больницы, и от них пахло жизнью. Настоящей. Не углём. Не гарью. Жизнью.

Парни вошли в палату уставшие. Грязные. Голодные. В трусах. И очень, очень тихие.

— Сто пятьдесят, — сказал Такемичи, стуча зубами. — Мы посадили сто пятьдесят деревьев.

— Молодцы, — сказала Вика. — Но это только начало.

— Начало? — переспросил Альберт, обнимая себя руками.

— Начало, — подтвердила Вика. — У нас есть ещё пункты.

Парни переглянулись. Потом посмотрели на меня. Я лежала на своей койке, укрытая одеялом до подбородка, с бинтами на правой руке, и смотрела на них.

— Я не хотела, — сказала я тихо. — Это они.

— Мы знаем, — сказал Такемичи. — Ты бы никогда.

— Не стала бы, — подтвердила я.

— Но мы заслужили, — сказал Альберт.

— Заслужили, — согласился Алекс.

И они пошли выполнять следующие пункты.

Следующим пунктом было мытьё окон.

Снаружи. На четвёртом этаже. Без страховки. В трусах. С завязанными глазами.

Я смотрела в окно своей палаты и видела, как Такемичи и Альберт висят на верёвках, пытаясь дотянуться до стекла. Они были мокрыми. Они были испуганными. Они были очень, очень несчастными. И они были в трусах. С завязанными глазами.

— Они упадут, — сказала я.

— Не упадут, — сказала Майки, стоя рядом. — У них есть верёвки.

— А если верёвки порвутся?

— Тогда упадут.

— Майки.

— Что? Они же не умрут. Наверное.

Я вздохнула. Надула щёчки. Посмотрела на парней. Потом на Майки.

— Я не хочу, чтобы они умирали, — сказала я.

— Они не умрут, — сказала Майки. — Они просто... помучаются.

И в этот момент Такемичи поскользнулся. Верёвка натянулась. Он закричал. Альберт схватил его за руку. Они оба повисли на одной верёвке. С завязанными глазами. В трусах.

— Помогите! — закричал Такемичи.

— Держись! — закричал Альберт.

Я встала. Точнее, попыталась встать. Но правая сторона тела болела. Я села обратно.

— Вика, — сказала я. — Сними их.

— Пусть висят, — сказала Вика.

— Вика.

— Лена.

— Пожалуйста.

Вика посмотрела на меня. Долго. Потом вздохнула.

— Ладно, — сказала она. — Но только потому, что ты попросила.

Она щёлкнула пальцами. Верёвка развязалась. Такемичи и Альберт упали на газон. Мокрые. Грязные. В трусах. С завязанными глазами. Но живые.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — сказала Вика. — Но следующий раз я не буду вмешиваться.

— Следующего раза не будет, — сказала я.

— Будет, — сказала Вика. — Они всегда что-то делают.

К вечеру парни закончили с окнами.

Они вошли в палату бледные. Зелёные. В трусах. С завязанными глазами. И очень, очень тихие.

— Мы сделали, — сказал Такемичи слабым голосом.

— Молодцы, — сказала Вика. — Теперь следующий пункт.

— Ещё? — спросил Альберт.

— Ещё, — сказала Вика. — Вы будете читать нам книги. Вслух. Пока мы не уснём. В трусах. Стоя. На одной ноге. С завязанными глазами.

— С завязанными глазами? — переспросил Алекс.

— С завязанными глазами, — подтвердила Вика. — Начинайте.

Парни встали. На одну ногу. В трусах. С завязанными глазами. Взяли книгу. И начали читать.

Такемичи читал первую страницу. Запнулся на втором предложении. Упал. Встал. Продолжил. Альберт читал вторую. Запнулся на третьем. Упал. Встал. Продолжил. Алекс читал третью. Запнулся на четвёртом. Упал. Встал. Продолжил. И так далее.

Я слушала. Тихо. Спокойно. И постепенно засыпала.

А потом зевнула — тихо, по-кошачьи. Потянулась — осторожно, насколько могла. И закрыла глаза.

И во сне я снова видела его. Как он кормит меня пирогом. Кусочек за кусочком. Как он смотрит на меня. Долго. Тепло. Как будто я — что-то важное.

Я улыбнулась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.

Утром четырнадцатого дня в больнице пахло весной.

Не зимой. Не снегом. Весной. Тёплой. Светлой. Живой.

Я открыла глаза. Потянулась — осторожно, насколько позволяла правая сторона. Зевнула — тихо, по-кошачьи. И принюхалась.

— Весна, — сказала я.

— Весна, — подтвердила Вика, стоя в дверях. — Парни посадили ещё тридцать деревьев. Теперь их сто восемьдесят.

— Сто восемьдесят? — переспросила я.

— Сто восемьдесят, — подтвердила Вика. — К вечеру будет двести десять.

Я улыбнулась. Тихо. Про себя. Но всё равно улыбнулась.

— Может, они не такие уж и безнадёжные, — сказала я.

— Может, — согласилась Вика. — Но проклятие всё ещё работает.

— Я знаю, — сказала я. — Но, может, оно не такое уж и страшное.

Вика посмотрела на меня. Долго. Потом улыбнулась.

— Ты слишком добрая, Лена, — сказала она.

— Я знаю, — сказала я. — Но я не хочу быть другой.

И в этот момент дверь открылась. И вошёл Карлайл. С новой порцией пирога. Свежего. Сливового. С корицей. И с цветами. Белыми. Ромашками.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — хором ответили девочки.

Я просто улыбнулась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.

Он подошёл ко мне. Посмотрел на меня. Долго. Тепло.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально, — сказала я. — Я спала.

— Хорошо. — Он улыбнулся. — Я принёс тебе пирог. И цветы.

— Спасибо, — сказала я.

Он поставил пирог на тумбочку. Цветы — в вазу, которую принесла медсестра. Потом сел на стул рядом со мной.

— Лена, — сказал он. — Ты подумала?

Я посмотрела на него. На его светлые волосы. На его спокойные глаза. На его тёплую улыбку.

— Я думала, — сказала я тихо.

— И что? — спросил он.

— Я... — я замолчала. Надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Ты не знаешь, — сказал он.

— Не знаю, — призналась я.

— Это нормально, — сказал он. — Ты не должна знать сразу.

— Но я не хочу, чтобы ты ждал, — сказала я. — Я не хочу, чтобы ты тратил на меня время.

— Лена, — сказал он. — Я уже говорил. Я не трачу на тебя время. Я его тебе отдаю. Потому что хочу.

— Но почему? — спросила я. — Почему я? Я некрасивая. У меня шрамы. Я полненькая. Я картавлю. Я...

— Лена, — перебил он. — Замолчи.

Я замолчала.

Он наклонился ближе. Очень близко. Посмотрел на меня. В его глазах было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.

— Ты красивая, — сказал он тихо. — Ты добрая. Ты сильная. Ты не сдаёшься. Ты заботишься о других. Ты не думаешь о себе. Ты — это ты. И я не хочу никого другого. Я хочу тебя.

Я смотрела на него. И чувствовала, как к горлу подкатывает комок.

— Я боюсь, — прошептала я.

— Чего? — спросил он.

— Боюсь, что ты разочаруешься, — сказала я. — Боюсь, что ты поймёшь, что я не такая, как ты думаешь. Боюсь, что ты уйдёшь.

— Я не уйду, — сказал он. — Никогда.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я люблю тебя, — сказал он. — А любовь — это не то, что проходит. Это то, что остаётся.

Я смотрела на него. Долго. Очень долго.

— Хорошо, — прошептала я. — Я попробую.

— Попробуешь? — переспросил он.

— Попробую не бояться, — сказала я. — Попробую позволить себе быть счастливой.

Он улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — сказала я.

И в этот момент я сделала то, чего не делала никогда. Я потянулась к нему. Медленно. Осторожно. И поцеловала его. В щёку. Левой рукой. Здоровой. Просто. Тихо. Нежно.

Он замер. Посмотрел на меня.

— Что это было? — спросил он тихо.

— Не знаю, — сказала я честно. — Просто... хотела.

Он улыбнулся. И накрыл мою руку своей.

— Мне нравится, — сказал он.

— Правда?

— Правда.

Я надула щёчки. От смущения. Или от чего-то ещё.

— Я не ищу отношений, — напомнила я.

— Я знаю, — сказал он. — Ты говорила.

— Я просто напоминаю.

— Напоминай сколько хочешь, — сказал он. — Я всё равно буду рядом.

Я вздохнула. Надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Ты упрямый, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он. — Как и ты.

— Я не упрямая. Я просто... не хочу.

— Не хочешь чего?

— Не хочу, чтобы ты тратил на меня время. Я некрасивая. У меня шрамы. Я...

— Лена, — перебил он. — Замолчи.

Я замолчала.

Он наклонился ближе. Очень близко. И поцеловал меня в лоб. Медленно. Нежно. Так, как будто я была чем-то драгоценным.

— Ты красивая, — сказал он. — И я не трачу на тебя время. Я его тебе отдаю. Потому что хочу. Потому что ты — это ты. И потому что я люблю тебя.

Я смотрела на него. И в этот момент я поняла, что не хочу, чтобы он уходил. Не хочу, чтобы он отступал. Не хочу, чтобы он перестал говорить эти слова.

— Хорошо, — прошептала я. — Будь рядом.

Он улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Спасибо, — сказал он.

А в это время в коридоре стояли девочки.

Они не должны были там быть. Они должны были быть в своих палатах, спать. Но они не спали. Они пришли. Потому что хотели узнать, как дела у Лены. Потому что волновались. Потому что хотели поддержать.

Они стояли у двери палаты номер двенадцать и слушали.

— Он сказал, что любит её, — прошептала Арина.

— Она поцеловала его в щёку, — прошептала Кеи.

— Она сказала «будь рядом», — прошептала Майки.

— Это начало, — прошептала Шинобу.

— Это не начало, — прошептала Вика. — Это уже середина.

— Чего середина? — спросила Юки.

— Всего, — сказала Вика. — Всего.

И девочки, тихо хихикая, разошлись по палатам.

А я осталась одна. Смотрела в потолок. Слушала снег. И думала.

Он любит меня. Карлайл Каллен. Самый красивый мужчина на планете. Любит меня. Меня. Девушку со шрамами. Девушку, которая ест как хомячок. Девушку, которая зевает как котёнок. Девушку, которая картавит.

Я не искала отношений. Я не хотела отношений. Я боялась отношений.

Но, может быть, иногда стоит перестать бояться. Может быть, иногда стоит позволить себе быть счастливой.

Я закрыла глаза. И уснула.

И во сне я снова видела его. Как он кормит меня пирогом. Кусочек за кусочком. Как он смотрит на меня. Долго. Тепло. Как будто я — что-то важное.

Я улыбнулась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.