Глава 9. Признание, смятение и сто деревьев

Девятый день начался с того, что я не могла думать.

Вообще не могла. Голова была пустой. Мысли разбегались, как испуганные котята. Я лежала на своей койке, укрытая одеялом до подбородка, и смотрела в потолок. Потолок был белым. Ровным. Скучным. Идеальным для того, чтобы не думать.

Но не думать не получалось.

«Я люблю тебя».

Слова Карлайла звучали в моей голове снова и снова. Как эхо. Как навязчивая мелодия, от которой невозможно избавиться. Я прокручивала их в голове, вспоминала его голос, его взгляд, его прикосновение. И каждый раз моё сердце начинало биться быстрее.

Я не искала отношений. Я никогда не искала отношений. Я была девушкой, которая предпочитала тишину. Девушкой, которая сидела в углу и наблюдала. Девушкой, которая не хотела быть в центре внимания. Девушкой, которая боялась.

Но Карлайл Каллен сказал, что любит меня. Меня. Девушку со шрамами. Девушку, которая ест как хомячок. Девушку, которая зевает как котёнок. Девушку, которая картавит.

Я зевнула — тихо, по-кошачьи. Потянулась — осторожно, насколько позволяла правая сторона. И снова уставилась в потолок.

— Лена, — раздался голос Вики. — Ты уже час смотришь в потолок. Что случилось?

Я повернула голову. Вика стояла в дверях, скрестив руки на груди. Она выглядела обеспокоенной.

— Ничего, — сказала я.

— Лена.

— Правда ничего.

— Ты не моргаешь.

— Моргаю.

— Не моргаешь. Ты смотришь в потолок как зомби. Что случилось?

Я вздохнула. Надула щёчки. Скрестила руки на груди — левая поверх правой. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Он сказал, что любит меня, — сказала я тихо.

Вика замерла. Потом медленно подошла. Села на край кровати. Посмотрела на меня.

— Что? — переспросила она.

— Он сказал, что любит меня, — повторила я. — Вчера. Вечером. Он сказал, что я красивая. Что он не хочет, чтобы я была с кем-то другим. Что он хочет, чтобы я была с ним.

Вика смотрела на меня. Долго. Очень долго.

— И что ты сказала? — спросила она наконец.

— Я сказала, что подумаю, — ответила я.

— Ты сказала, что подумаешь?

— Да.

— Лена.

— Что?

— Ты сказала, что подумаешь? — повторила Вика. — Самому красивому мужчине на планете, который признался тебе в любви?

— Да, — сказала я. — А что?

— Лена, — сказала Вика медленно. — Ты либо святая, либо сумасшедшая.

— Я ни то, ни другое, — сказала я. — Я просто... не знаю.

— Что ты не знаешь?

— Я не знаю, что делать, — сказала я честно. — Я не искала отношений. Я никогда не искала. Я боялась. Я боюсь. Я не знаю, как это — быть с кем-то. Я не знаю, что делать. Я не знаю, что говорить. Я не знаю, как себя вести. Я...

— Лена, — перебила меня Вика. — Замолчи.

Я замолчала.

Вика посмотрела на меня. Долго. Потом улыбнулась — тепло, мягко.

— Ты боишься, — сказала она. — Это нормально. Все боятся. Но знаешь, что я тебе скажу?

— Что? — спросила я.

— Ты заслуживаешь счастья, — сказала Вика. — Ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили. Ты заслуживаешь того, чтобы кто-то смотрел на тебя так, как смотрит он. Ты заслуживаешь того, чтобы быть счастливой. И если ты боишься — это нормально. Но не позволяй страху решать за тебя.

Я смотрела на неё. На мою Черную ведьму. На мою наставницу. На мою сестру.

— Ты правда так думаешь? — спросила я тихо.

— Правда, — сказала Вика. — И все девочки так думают. Мы все хотим, чтобы ты была счастлива.

Я надула щёчки. И кивнула.

— Хорошо, — сказала я. — Я подумаю.

— Ты уже думаешь, — сказала Вика. — Просто перестань бояться.

К обеду парни закончили с деревьями.

Сто деревьев. Ровно. Красиво. Зелёные саженцы стояли вокруг больницы, и от них пахло жизнью. Настоящей. Не углём. Не гарью. Жизнью.

Парни вошли в палату уставшие. Грязные. Голодные. Но счастливые. Точнее, не счастливые. Но довольные. Немного.

— Сто, — сказал Такемичи, вытирая руки о штаны. — Мы посадили сто деревьев.

— Молодцы, — сказала Вика. — Но это только начало.

— Начало? — переспросил Альберт.

— Начало, — подтвердила Вика. — У нас есть ещё пункты.

Парни переглянулись. Потом посмотрели на меня. Я лежала на своей койке, укрытая одеялом до подбородка, с бинтами на правой руке, и смотрела на них.

— Я не хотела, — сказала я тихо. — Это они.

— Мы знаем, — сказал Такемичи. — Ты бы никогда.

— Не стала бы, — подтвердила я.

— Но мы заслужили, — сказал Альберт.

— Заслужили, — согласился Алекс.

И они пошли выполнять следующие пункты.

Следующим пунктом было мытьё окон.

Снаружи. На четвёртом этаже. Без страховки.

Я смотрела в окно своей палаты и видела, как Такемичи и Альберт висят на верёвках, пытаясь дотянуться до стекла. Они были мокрыми. Они были испуганными. Они были очень, очень несчастными.

— Они упадут, — сказала я.

— Не упадут, — сказала Майки, стоя рядом. — У них есть верёвки.

— А если верёвки порвутся?

— Тогда упадут.

— Майки.

— Что? Они же не умрут. Наверное.

Я вздохнула. Надула щёчки. Посмотрела на парней. Потом на Майки.

— Я не хочу, чтобы они умирали, — сказала я.

— Они не умрут, — сказала Майки. — Они просто... помучаются.

И в этот момент Такемичи поскользнулся. Верёвка натянулась. Он закричал. Альберт схватил его за руку. Они оба повисли на одной верёвке.

— Помогите! — закричал Такемичи.

— Держись! — закричал Альберт.

Я встала. Точнее, попыталась встать. Но правая сторона тела болела. Я села обратно.

— Вика, — сказала я. — Сними их.

— Пусть висят, — сказала Вика.

— Вика.

— Лена.

— Пожалуйста.

Вика посмотрела на меня. Долго. Потом вздохнула.

— Ладно, — сказала она. — Но только потому, что ты попросила.

Она щёлкнула пальцами. Верёвка развязалась. Такемичи и Альберт упали на газон. Мокрые. Грязные. Но живые.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — сказала Вика. — Но следующий раз я не буду вмешиваться.

— Следующего раза не будет, — сказала я.

— Будет, — сказала Вика. — Они всегда что-то делают.

К вечеру парни закончили с окнами.

Они вошли в палату бледные. Зелёные. И очень, очень тихие.

— Мы сделали, — сказал Такемичи слабым голосом.

— Молодцы, — сказала Вика. — Теперь следующий пункт.

— Ещё? — спросил Альберт.

— Ещё, — сказала Вика. — Вы будете читать нам книги. Вслух. Пока мы не уснём.

— Мы уже читали, — сказал Алекс.

— Но не всё, — сказала Вика. — Сегодня вы будете читать «Войну и мир». Полностью. Вслух. Все двенадцать. По очереди.

— Это же... это же огромная книга, — сказал Ярослав.

— Вот именно, — сказала Вика. — Начинайте.

Парни сели. Взяли книгу. И начали читать.

Такемичи читал первую страницу. Запнулся на втором предложении. Альберт читал вторую. Запнулся на третьем. Алекс читал третью. Запнулся на четвёртом. И так далее.

Я слушала. Тихо. Спокойно. И постепенно засыпала.

А потом зевнула — тихо, по-кошачьи. Потянулась — осторожно, насколько могла. И закрыла глаза.

И во сне я снова видела его. Как он кормит меня пирогом. Кусочек за кусочком. Как он смотрит на меня. Долго. Тепло. Как будто я — что-то важное.

Я улыбнулась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.

Утром десятого дня в больнице пахло весной.

Не зимой. Не снегом. Весной. Тёплой. Светлой. Живой.

Я открыла глаза. Потянулась — осторожно, насколько позволяла правая сторона. Зевнула — тихо, по-кошачьи. И принюхалась.

— Весна, — сказала я.

— Весна, — подтвердила Вика, стоя в дверях. — Парни посадили ещё тридцать деревьев. Теперь их шестьдесят два.

— Шестьдесят два? — переспросила я.

— Шестьдесят два, — подтвердила Вика. — К вечеру будет сто.

Я улыбнулась. Тихо. Про себя. Но всё равно улыбнулась.

— Может, они не такие уж и безнадёжные, — сказала я.

— Может, — согласилась Вика. — Но проклятие всё ещё работает.

— Я знаю, — сказала я. — Но, может, оно не такое уж и страшное.

Вика посмотрела на меня. Долго. Потом улыбнулась.

— Ты слишком добрая, Лена, — сказала она.

— Я знаю, — сказала я. — Но я не хочу быть другой.

И в этот момент дверь открылась. И вошёл Карлайл. С новой порцией пирога. Свежего. Сливового. С корицей. И с цветами. Белыми. Ромашками.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — хором ответили девочки.

Я просто улыбнулась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.

Он подошёл ко мне. Посмотрел на меня. Долго. Тепло.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально, — сказала я. — Я спала.

— Хорошо. — Он улыбнулся. — Я принёс тебе пирог. И цветы.

— Спасибо, — сказала я.

Он поставил пирог на тумбочку. Цветы — в вазу, которую принесла медсестра. Потом сел на стул рядом со мной.

— Лена, — сказал он. — Ты подумала?

Я посмотрела на него. На его светлые волосы. На его спокойные глаза. На его тёплую улыбку.

— Я думала, — сказала я тихо.

— И что? — спросил он.

— Я... — я замолчала. Надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Ты не знаешь, — сказал он.

— Не знаю, — призналась я.

— Это нормально, — сказал он. — Ты не должна знать сразу.

— Но я не хочу, чтобы ты ждал, — сказала я. — Я не хочу, чтобы ты тратил на меня время.

— Лена, — сказал он. — Я уже говорил. Я не трачу на тебя время. Я его тебе отдаю. Потому что хочу.

— Но почему? — спросила я. — Почему я? Я некрасивая. У меня шрамы. Я полненькая. Я картавлю. Я...

— Лена, — перебил он. — Замолчи.

Я замолчала.

Он наклонился ближе. Очень близко. Посмотрел на меня. В его глазах было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.

— Ты красивая, — сказал он тихо. — Ты добрая. Ты сильная. Ты не сдаёшься. Ты заботишься о других. Ты не думаешь о себе. Ты — это ты. И я не хочу никого другого. Я хочу тебя.

Я смотрела на него. И чувствовала, как к горлу подкатывает комок.

— Я боюсь, — прошептала я.

— Чего? — спросил он.

— Боюсь, что ты разочаруешься, — сказала я. — Боюсь, что ты поймёшь, что я не такая, как ты думаешь. Боюсь, что ты уйдёшь.

— Я не уйду, — сказал он. — Никогда.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я люблю тебя, — сказал он. — А любовь — это не то, что проходит. Это то, что остаётся.

Я смотрела на него. Долго. Очень долго.

— Хорошо, — прошептала я. — Я попробую.

— Попробуешь? — переспросил он.

— Попробую не бояться, — сказала я. — Попробую позволить себе быть счастливой.

Он улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — сказала я.

И в этот момент я сделала то, чего не делала никогда. Я потянулась к нему. Медленно. Осторожно. И поцеловала его. В щёку. Левой рукой. Здоровой. Просто. Тихо. Нежно.

Он замер. Посмотрел на меня.

— Что это было? — спросил он тихо.

— Не знаю, — сказала я честно. — Просто... хотела.

Он улыбнулся. И накрыл мою руку своей.

— Мне нравится, — сказал он.

— Правда?

— Правда.

Я надула щёчки. От смущения. Или от чего-то ещё.

— Я не ищу отношений, — напомнила я.

— Я знаю, — сказал он. — Ты говорила.

— Я просто напоминаю.

— Напоминай сколько хочешь, — сказал он. — Я всё равно буду рядом.

Я вздохнула. Надула щёчки. Скрестила руки на груди. И мило нахмурилась, как злой котёнок.

— Ты упрямый, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он. — Как и ты.

— Я не упрямая. Я просто... не хочу.

— Не хочешь чего?

— Не хочу, чтобы ты тратил на меня время. Я некрасивая. У меня шрамы. Я...

— Лена, — перебил он. — Замолчи.

Я замолчала.

Он наклонился ближе. Очень близко. И поцеловал меня в лоб. Медленно. Нежно. Так, как будто я была чем-то драгоценным.

— Ты красивая, — сказал он. — И я не трачу на тебя время. Я его тебе отдаю. Потому что хочу. Потому что ты — это ты. И потому что я люблю тебя.

Я смотрела на него. И в этот момент я поняла, что не хочу, чтобы он уходил. Не хочу, чтобы он отступал. Не хочу, чтобы он перестал говорить эти слова.

— Хорошо, — прошептала я. — Будь рядом.

Он улыбнулся. Тепло. Мягко. Так, как улыбался только мне.

— Спасибо, — сказал он.

А в это время в коридоре стояли девочки.

Они не должны были там быть. Они должны были быть в своих палатах, спать. Но они не спали. Они пришли. Потому что хотели узнать, как дела у Лены. Потому что волновались. Потому что хотели поддержать.

Они стояли у двери палаты номер двенадцать и слушали.

— Он сказал, что любит её, — прошептала Арина.

— Она поцеловала его в щёку, — прошептала Кеи.

— Она сказала «будь рядом», — прошептала Майки.

— Это начало, — прошептала Шинобу.

— Это не начало, — прошептала Вика. — Это уже середина.

— Чего середина? — спросила Юки.

— Всего, — сказала Вика. — Всего.

И девочки, тихо хихикая, разошлись по палатам.

А я осталась одна. Смотрела в потолок. Слушала снег. И думала.

Он любит меня. Карлайл Каллен. Самый красивый мужчина на планете. Любит меня. Меня. Девушку со шрамами. Девушку, которая ест как хомячок. Девушку, которая зевает как котёнок. Девушку, которая картавит.

Я не искала отношений. Я не хотела отношений. Я боялась отношений.

Но, может быть, иногда стоит перестать бояться. Может быть, иногда стоит позволить себе быть счастливой.

Я закрыла глаза. И уснула.

И во сне я снова видела его. Как он кормит меня пирогом. Кусочек за кусочком. Как он смотрит на меня. Долго. Тепло. Как будто я — что-то важное.

Я улыбнулась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.

Утром одиннадцатого дня в больнице пахло весной.

Не зимой. Не снегом. Весной. Тёплой. Светлой. Живой.

Я открыла глаза. Потянулась — осторожно, насколько позволяла правая сторона. Зевнула — тихо, по-кошачьи. И принюхалась.

— Весна, — сказала я.

— Весна, — подтвердила Вика, стоя в дверях. — Парни посадили ещё тридцать деревьев. Теперь их шестьдесят два.

— Шестьдесят два? — переспросила я.

— Шестьдесят два, — подтвердила Вика. — К вечеру будет сто.

Я улыбнулась. Тихо. Про себя. Но всё равно улыбнулась.

— Может, они не такие уж и безнадёжные, — сказала я.

— Может, — согласилась Вика. — Но проклятие всё ещё работает.

— Я знаю, — сказала я. — Но, может, оно не такое уж и страшное.

Вика посмотрела на меня. Долго. Потом улыбнулась.

— Ты слишком добрая, Лена, — сказала она.

— Я знаю, — сказала я. — Но я не хочу быть другой.

И в этот момент дверь открылась. И вошёл Карлайл. С новой порцией пирога. Свежего. Сливового. С корицей. И с цветами. Белыми. Ромашками.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — хором ответили девочки.

Я просто улыбнулась. Тихо. Незаметно. Но по-настоящему.