Между страхом и интересом.

Клаус растворился в предрассветной дымке, оставив за спиной разрушенный склад и Маргариту — одну, с отпечатком его руки в самой глубине её сознания. Он шёл неторопливо, наслаждаясь прохладой утра. В ушах всё ещё звучал её сдержанный выдох, когда его пальцы сомкнулись вокруг её сердца. Не вскрикнула. Даже не дрогнула. Это вызывало не раздражение — странное, щекочущее любопытство.

Особняк встретил его тишиной. Высокие окна отражали первые лучи солнца, а массивные двери распахнулись без звука — слуги знали: хозяин возвращается.

— Никлаус.

Голос Элайджи прозвучал из глубины холла. Старший брат стоял у лестницы, поправляя манжету безупречно отглаженного пиджака. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась тревога — едва уловимая, как тень.

Клаус небрежно бросил джинсовку на мраморный столик, не глядя, куда тот упадёт, и с ленивой ухмылкой обернулся:

— О, не надо так смотреть. Я не опоздал на семейный ужин. — Ты знал, куда я иду, — перебил Клаус, опережая грядущий вопрос Элайджи. — И всё равно позволил мне уйти. Значит, тебе тоже любопытно, чем это закончится.

Элайджа чуть приподнял бровь, но промолчал.

— Ну что, брат, — Клаус шагнул ближе, голос стал тише, почти заговорщицким, — признайся: ты ведь гадал, убью я её или оставлю в живых?

— Я гадал, насколько далеко ты готов зайти, — Элайджа скрестил руки. — И судя по твоему виду… ты опять играл с огнём.

— Играл? — Клаус рассмеялся, проходя вглубь холла. — Нет, брат. Я демонстрировал.

Он остановился у зеркала, провёл рукой по волосам, стряхивая пыль. На губах — лёгкая, почти ленивая улыбка.

— И кто же на этот раз удостоился чести стать объектом твоей демонстрации? — Элайджа не повысил голоса, но тон стал твёрже. — Ещё один клан, который ты решил стереть с лица земли?

— О, нет, — Клаус обернулся, глаза блеснули золотом. — На этот раз — персональная выставка. Для одной… весьма дерзкой особы.

— Маргарита, — тихо произнёс Элайджа, словно пробуя имя на вкус.

— Бинго! — Клаус хлопнул в ладоши. — Ты всегда был самым умным в семье.

— Это не игра, Клаус. Она опасна.

— Опасна? — он рассмеялся. — О, безусловно. Но знаешь, что самое забавное? Она не боится. Даже когда моя рука была у её сердца, она не дрогнула.

Элайджа помолчал, затем тихо произнёс:

— Именно это и должно тебя насторожить.

— Насторожить? — Клаус шагнул ближе, голос стал ниже. — Брат, я не боюсь. Я даже весьма заинтересован.

— Интерес — это ловушка. Ты знаешь, чем заканчиваются такие игры.

— Чем? — он склонил голову, улыбка стала острее. — Тем, что я выигрываю. Всегда.

Элайджа вздохнул, провёл рукой по лицу.

— Ты оставил её в живых. Почему?

Клаус замер. На мгновение его лицо стало серьёзным — почти жестоким.

— Потому что мёртвая она мне не нужна. А вот живая… — он снова улыбнулся. — Живая — это вызов. Это игра. Это веселье.

— Веселье, которое может обернуться катастрофой.

— Катастрофа — это скучно, — он развернулся, направляясь к лестнице. — А я люблю яркие моменты.

— Ты играешь с огнём, — повторил Элайджа.

— Я управляю огнём, — бросил Клаус через плечо. — И если он решит обжечь меня — я просто сожгу его первым.

Он поднялся по лестнице, оставляя брата в тишине холла.

Где‑то вдали раздался волчий вой. Клаус остановился, прислушался. Улыбка не сходила с его лица.

«Она не сломалась. Но это только начало, — подумал он. — Потому что теперь я знаю: она будет бороться. А я… я буду наблюдать».

И эта мысль наполнила его предвкушением.