Глава 10. Оскар и Фридрих
Настроение: Die Apocalyptischen Reiter - Ein Vöglein
Воспоминания барона Фридриха фон Блюменкранца о событиях 30-летней давности, после встречи ветеранов Первой Колониальной Войны.
Это воспоминание до сих пор пахнет для меня не песком и гарью, а перегретым машинным маслом и кислым трофейным вином, которое ефрейтор Ганс выплеснул на пол десантного отделения за пять минут до удара. Я помню, как красная лужа растекалась по рифлёному металлу, а в моей голове, перекрывая гул турбин, впервые всплыл голос матери:
Ein Vöglein kennt die Welt
Eins hat sich zu mir gesellt
(Птичка знает этот мир
Она прилетела ко мне)
Ещё несколько лет назад я верил, что мир подчиняется строгим законам небесной механики Кеплера. Я мечтал вычислять орбиты планет, но вместо этого мне пришлось составлять карточку огня для своего взвода.
Внутри «Гогенцоллерна» - нашего стотонного парового форта - царил ад. Температура внутри стального чрева не опускалась ниже сорока градусов. Огромные вентиляторы выли, тщетно выталкивая горячий воздух наружу. Нас швыряло на барханах, как фрегат в шторм. Я чувствовал, как ремни кресла впиваются в грудь, и видел в тусклом свете ламп лишь бледные лица солдат своего взвода. Кто-то молился, кого-то рвало прямо под ноги, и этот запах желудочного сока, смешанный с запахом машинного масла, казался мне самым постыдным запахом войны. Снаружи раздавались тяжелые удары - французские артиллеристы пристреливались по нашей машине.
Я почувствовал, как по переносице медленно ползёт капля пота. Лицо горело, а нос невыносимо чесался. Но я знал: если сейчас подниму руку, чтобы вытереть лицо, солдаты увидят, как дрожат мои пальцы. В их глазах я был не человеком, а частью этой стальной машины, такой же непоколебимой, как листы катанной брони.
Опустив голову, будто проверяя предохранитель карабина, я незаметно прижался лицом к рукаву кителя. Грубое сукно впитало влагу. Секунда. Я глубоко вдохнул раскалённый воздух и поднял глаза. Мой взгляд встретился со взглядом молодого рядового - совсем мальчишки, у которого от ужаса зрачки расширились, как от белладонны. Чтобы немного подбодрить его, я едва заметно улыбнулся и уверенно кивнул, сжав кулак. «Смотри на меня, сынок. Я не боюсь, и ты не должен». В тот момент я сам почти поверил в эту ложь.
Es singt so traurig, dass ich nichts kann
(Она поёт так печально, что я ничего не могу сделать)
Вдруг мой мир перевернулся. Страшный скрежет железа, грохот лопнувших броневых переборок. Форт накренился на правый борт и замер с последним визгом заклинившей турбины.
- Спешиться! - прохрипел рупор связи. - Покинуть машину! Всем наружу!
Тяжёлый кормовой люк с лязгом упал на песок. Вечерний воздух ударил мне в лицо прохладной свежестью. Солнце уже коснулось горизонта, окрасив пустыню в фиолетовый цвет. Я жадно глотал воздух, глядя на безупречную геометрию теней на барханах.
Gefangen im Bann
(В плену её чар)
Звёзды стояли высоко - холодные и колючие. Впереди монотонный рокот фронта сгустился в единый, давящий на виски шум. В наступивших сумерках мы вгрызались в каменистую почву. Оскар, чертыхаясь, вбивал лопату в пересохшую землю:
- Если не сварились в «Гогенцоллерне», то сдохнем здесь от мозолей.
Тишину разорвали выстрелы. Резкие хлопки наших пушек и раскатистые удары французских гаубиц. Оскар заработал лопатой со скоростью шатуна парового поршня и закричал мне:
- Фредди! Вон там, видишь пыль?
Мимо меня пробежал Вильгельм, подгоняя Готлиба и Генриха. Солдаты роты закапывались в песок, как кроты. Пауль и Петер устанавливали картечницы на треноги. Я крепче сжал карабин, а в сознании пульсировало:
Oh Vöglein ich wünschte du bliebest mein
(О, птичка, я хотел бы, чтобы ты осталась моей)
Французы нанесли удар на правом фланге. Началась контратака. Из-за барханов, изрыгая густой чёрный дым из труб, выходили наши «Бегемоты». Огромные стальные колоссы ломали чахлые акации, как спички. Загремели башенные орудия главного калибра. Окутываясь облаками дыма после каждого залпа, «Бегемоты» снова толкали свои туши вперёд, сотрясая землю под моими ногами.
Oh Vöglein wo ist dein Heim
(О, птичка, где твой дом?)
Когда ударили картечницы, эффект был ошеломляющим. Очереди буквально сметали французскую пехоту. Но внезапно воздух передо мной уплотнился и ударил жаром. Я открыл рот, чтобы не лопнули перепонки, и зажмурился от близкого разрыва. Чёрная гарь скрыла всё. Из этого тумана вынырнули лёгкие французские машины.
Один «Бегемот» рядом со мной содрогнулся и замер - снаряд пробил броню. Из пробоины в борту вырвалось яростное рыжее пламя. Французы неслись прямо на нас, навязывая ближний бой.
- Вперёд! - закричал я, срываясь с места.
Мы бежали мимо руин, где между догорающими остовами лёгких французских машин застыл подбитый форт. У его кормы, перемазанный мазутом, нам махал рукой мичман.
Und es sang: Mein Meister ist der Tod
(И она запела: Мой господин - Смерть)
- К машине! - гаркнул Оскар.
Мы упали рядом с мичманом. Тот оскалился, сверкая белыми зубами:
- Думал, не придёте, пехота! Капитана задело, он там, у переднего люка!
- Ты как сам? - Оскар кивнул на его окровавленную штанину. Мичман лишь криво усмехнулся.
- Фредди, копай ячейку в стороне! - крикнул мне Оскар. - Если рванет артиллерийский погреб - нам всем каюк!
Я вгрызался в песок лопаткой, сдирая руки в кровь о камни.
Und der ist überall zu Haus
(И он повсюду как дома)
Оскар уже тащил раненого капитана. Мы успели спрятаться в ложбинку за секунду до того, как очередной снаряд нашёл уязвимое место в броне «Бегемота». Мощный взрыв разорвал стальную тушу изнутри, подбросив многотонную башню, словно детскую игрушку.
Und schickt mich flötend immer fort hinaus
(И посылает меня в путь, играющую на флейте, всегда вперёд)
Раненый офицер, бледный от потери крови, с благодарностью посмотрел на меня.
- Спасибо, парни... Встречались раньше, лейтенант?
- Так точно. После прорыва линии дотов.
- А... помню. Ганс тогда угостил тебя трофейным бордо из моих запасов... - он едва заметно кивнул в сторону пылающего костра, бывшего его машиной. - Ганс... механик мой... - и по его щеке покатилась слеза.
Оскар затягивал жгут, а я смотрел в тёмное небо, усыпанное яркими звёздами. Тихий голос матери в моем сознании заканчивал песню:
Oh Vöglein all meine Tränen sind dein
(О, птичка, все мои слёзы - твои)
Между остатками глинобитных стен огонь пехоты начал стихать, сменяясь тяжёлым, утробным рокотом машин. Оскар, получив приказ, рванул к дальнему дому, где санитары в пыли перевязывали раненых. Я и остальные гренадеры застыли среди песка и щебня, лихорадочно набивая магазины. Воздух дрожал от близких разрывов - французские крейсеры утюжили фланги. Первый пристрелочный залп превратил угол дома в облако известковой пыли.
Oh Vöglein ich wünschte du bliebest mein...
- Пауль, слева! - крикнул Вильгельм.
Йоханн открыл ящик и достал два барабана для картечницы. Пауль установил её на бруствер, но, прежде чем он начал крутить рукоятку, воздух разорвал тонкий, поющий свист. Удар. Вспышка. Пауль отлетел назад, словно его толкнула невидимая могучая рука.
- Проклятие! - Вильгельм оттащил его в тень стены. - Йоханн, проверь его!
Вильгельм сам выровнял покосившуюся треногу и ударил длинной очередью в пыльное марево. Йоханн ощупал голову друга: на стальной каске справа была глубокая вмятина. Пауль открыл глаза, бессмысленно глядя в небо.
- Чёрт... голова...
Он осторожно снял каску, провел пальцем по деформированному металлу, молча водрузил её обратно и пополз к позиции.
- Очухался? - Вильгельм коротко оглянулся на него.
Пауль выдавил кривую усмешку:
- В черепе гудит так, будто там взорвался котёл «Бегемота». Броненосцы! Гляди, они идут!
Oh Vöglein wo ist dein Heim...
Я увидел их. Целое стадо стальных чудовищ вынырнуло из пыли - французские «Шевалье», тяжёлые гусеничные монстры.
- Оскар! - голос Вильгельма перекрыл рёв моторов. - Магнитные мины и подрывные заряды! Быстро!
Оскар рванул к Альбрехту и Карлу. Короткий кивок - и двое моих ребят исчезли в дыму, пробираясь к ящикам с боеприпасами.
- Пропускайте броню! Отсекайте пехоту! - пошла команда по цепи.
Французские машины медленно ползли к развалинам, и на крыше каждой сидел пехотный десант. Я почувствовал, как по моей спине пробежал холодок.
Und der ist überall zu Haus...
Пауль начал крутить ручку картечницы и первой же длинной точной очередью «срезал» солдат с борта ведущего «Шевалье». Стальной монстр продолжал движение, но теперь он был слеп и без прикрытия.
Первый французский крейсер прогрохотал мимо нашей стены, обдав меня чёрным дымом. Петер вместе с Карлом и Йоханном бросились ко второму дому. Я лежал, вжавшись в землю, так близко, что мог бы коснуться гусеницы. Мой мозг, привыкший к небесной гармонии, протестовал против этого лязгающего хаоса. Я хотел улететь как птица, хотел раствориться в небе, но тело оставалось неподвижным, словно прибитое к земле гравитацией.
- Заряды здесь!
Вильгельм хотел что-то ответить, но в этот миг из дыма вынырнул очередной «Шевалье». Вспышка огня картечницы из его башни.
- Вилли! Вилли! - хотел крикнуть я, но дыхание перехватило.
Рёв двигателя, скрежет металла по камню, и вдруг - ослепительный столб пламени сорвал броневой лист с французской машины.
- Чёрт, Фредди! - Оскар орал и хохотал одновременно. - Гляди, Вилли его достал!
Оскар стрелял, не переставая ругаться, пока ответная очередь не выбила крошку из камня прямо у его лица. В этот момент Карл пытался вытащить хрипящего Йоханна из-под завала. Перед ними выскочили французские стрелки. Я замер. Карл бросил раненого и попытался найти укрытие, но именно туда развернул свою башню «Шевалье».
Und schickt mich flötend immer fort hinaus...
Вспышка выстрела. Лязг гусениц. Сухопутный крейсер дёрнулся и двинулся прямо на раненого Йоханна.
- Берегись! - истошно закричал я. - Беги от него!
Йоханн пытался ползти, его пальцы загребали горячий песок. Огромная стальная лента нависла над его спиной. Крик, оборвавшийся на самой высокой ноте. Машина не заметила преграды - она просто проехала через человека.
Я зажмурился. В голове пульсировала красная пустота. «Где наши «Бегемоты»? Почему мы одни?»
Пауль продолжал бить из картечницы по смотровым щелям «Шевалье», но тот неумолимо полз вперёд. И снова Вильгельм вынырнул из дыма. В каждой руке у него было по магнитному заряду. Он подскочил к борту. Щелчок - один заряд. Щелчок - второй. Вилли упал на колени, схватившись за бедро, но успел перекатиться через обломок стены, где его подхватил Оскар. Вилли улыбался - безумно и счастливо.
Мир содрогнулся. Первый взрыв, за ним сразу второй. Стальную коробку «Шевалье» раздуло изнутри. На какое-то мгновение у меня отключилось сознание. Наконец я снова открыл глаза. На тёмном небе, равнодушном к нашей бойне, я узнал Сириус.
Oh Vöglein all meine Tränen sind dein...
Бой затихал, оставляя после себя лишь звон в ушах и запах сгоревшего пороха. Остатки моего взвода, оглохшие и измотанные люди, сумели закрепиться на краю скалистой гряды. Там мы обнаружили старый бункер. Внутри было темно и пахло разлагающейся плотью, но это была наша единственная защита.
Оскар сполз по стенке, не выпуская из рук карабин. Я вышел в проём, пытаясь унять дрожь в коленях. Мир снаружи дрожал в густом мареве пожаров. Потеряв остатки сил, мы уснули беспокойным сном.
Нас разбудил огонь карабинов, вспыхнувший по всему переднему краю. Люди гауптмана Йодля быстрыми перебежками выдвигались из укрытий прямо в грохочущее пекло.
Тяжёлые снаряды мортир прочерчивали невидимые дуги над нашими головами. Картечницы смертоносными тучками выплевывали свинцовый град. Разрывались шрапнельные фугасы, дождём рассыпая стальную смерть. Красные трассы выстрелов сплетались в чарующие, зловещие узоры ночного боя.
Es singt so traurig, dass ich nichts kann...
Не обращая внимания на то, что наши «Бегемоты» косили их безжалостно, отборные штурмовые отряды Колониального легиона вливались в проходы, пробитые сапёрами в заграждениях.
Перемещаясь по траншее, я проверял стрелковые ячейки. Вытаскивал тех, кто оцепенел от ужаса или наглотался шнапса, пытаясь спрятаться от реальности. Они смотрели на меня злыми глазами, но подчинялись. Любой гренадер здесь был измотан до предела, но в их жилах всё ещё текла дисциплина Пруссии. Они находили в себе силы, хватали винтовки и уходили туда, где гремел бой.
Пули звонко рикошетили от железных остовов машин. Я нырнул в наблюдательный пост, ободрав колено о камни, но боли почти не почувствовал. Оскар и Вильгельм уже были на огневом рубеже. Вильгельм, опытный ветеран, командир второго взвода, лихорадочно работал ключом полевой радиостанции, запрашивая артиллерийскую поддержку. Он закричал мне: «Координаты приняты! «Молоты Тора» сейчас заговорят!»
Рядом, прильнув к прицелу, замер Адольф. Он стоял за бруствером, невозмутимый, как статуя. В редкие часы затишья, когда французские офицеры позволяли себе неосторожность показаться в полумиле отсюда, Адольф нажимал на спуск - и через секунду их головы разлетались в кровавую кашу.
Oh Vöglein ich wünschte du bliebest mein...
Первый взвод открыл беглый огонь. Гренадеры выпускали магазин за магазином, тяжело дыша через рот, их шеи были втянуты в плечи, словно у испуганных черепах. Удар! Прямо перед бруствером взорвался фугасный снаряд. Жар в груди стал невыносимым.
Адольф снова поймал цель. «Давай... милый...» Не обращая внимания на пули, впивавшиеся в камни, он плавно нажал на спуск. Снова этот сухой хлопок. Оборачиваясь, он коротко кивнул: «Готов. Минус один офицер».
Слева отбивались люди гауптмана Йодля. Французские сапёры проделывали новые проходы в заграждениях. Легионеры наступали под прикрытием миномётов. Йодль встречал их свинцом - в считаные мгновения проволока окрашивалась в багровый цвет. Серый дым от гаубиц плыл над позицией, воняя кордитом и серой. Песчинки образовали в воздухе красную дымку. Наш блиндаж содрогался от непрерывных ударов.
Oh Vöglein wo ist dein Heim...
Вся местность была залита мертвенным светом осветительных ракет. Они скользили вниз, оставляя следы, похожие на светящихся червяков. Тени были черны и изломаны.
- Вильгельм, запрашивай резерв! - кричал я. - Скажи пушкарям: готовность накрыть квадрат Йодля. Их сейчас сомнут!
Легионеры надвигались неумолимой колонной. Умирая, они падали на колючую проволоку, служа мостом для следующих за ними солдат. Волна наступающих всасывала в себя весь наш боезапас и всю нашу ярость. Выпуская магазин за магазином, я чувствовал странное, болезненное уважение к этим людям. Это была лучшая лёгкая пехота, которую мне доводилось видеть.
Und es sang: Mein Meister ist der Tod...
Адольф обернулся: «Йодля гасят! Они прорвались!»
Отряд гауптмана бился в полный рост. Гренадеры примкнули штыки. Сам Йодль, огромный, словно герой древних саг, в упор расстреливал наступающих из картечницы. Они сошлись в рукопашной, и невозможно было уже понять, где кто.
Мы с Оскаром и Вильгельмом выскочили из укрытия, пинками поднимая тех, кто ещё мог держать оружие. В жилах бурлил адреналин, вытесняя всё человеческое дикой, животной злобой. Мы были гренадерами Пруссии, и мы вышли на свою последнюю битву. Мы влетели в этот вихрь раскалённого железа, готовые к смерти, потому что в этом хаосе была своя извращённая красота.
Йодль стоял насмерть, пока стволы его картечницы не раскалились докрасна. Внезапно струя огня из неприятельского огнемёта накрыла траншею. Гауптман превратился в живой факел. Его тело дёргалось в страшном танце, в подсумках рвались патроны. Но он всё ещё стоял, пока враги обтекали его, страшась прикоснуться к этому пылающему монументу. Он схватил себя за горло, словно пытаясь разодрать его, и упал в пыль.
Мы ударили во фланг французам, отсекая одну группу за другой. Мы палили в упор, пока они не превращались в бесформенные груды тряпья. В этой тесноте мы работали сапёрными лопатками и ножами, рубя и втыкая сталь в тех, кто ещё дышал.
А затем мы встали в траншее во весь рост и лавиной свинца хлестнули по наступающим. Кто-то молил о помощи, звал санитара, но нам было всё равно. Лавина врага откатилась, и мы, зверея от запаха крови, вылезли на бруствер. Мы перемахнули через баррикады из тел и погнались за отступающими, паля вслепую, пока не кончались патроны. А когда они закончились - мы брали их у своих мёртвых собратьев.
Oh Vöglein all meine Tränen sind dein...
Внезапно из этого жёлтого марева, словно из ниоткуда, вынырнула фигура. Меня охватило странное оцепенение. Я замер, чувствуя себя нелепым актёром, забывшим текст. Мне оставалось только стоять и ждать, пока этот французский солдат с безумным взором выпустит мне кишки штыком. Наконец близкий разрыв снаряда вывел меня из оцепенения.
Я вскинул карабин и четырежды выстрелил в легионера. Он врезался в меня и сбил с ног. Я упал на спину, ударившись затылком о камни, и в этот миг мощное землетрясение сотрясло высоту. На нашей позиции разразился ад. Столбы чёрного дыма, языки пламени, оглушающий грохот разрывов - всё слилось в один сплошной удар. Сознание померкло - это подошедшие резервы накрыли квадрат залпом тяжёлых самоходных мортир «Молот Тора».
Я очнулся от того, что кто-то лил мне на лицо воду из фляги. Некоторое время я не мог открыть глаза: запёкшаяся кровь склеила веки.
Наконец тьма отступила, сменившись безжалостным рассветом. Канонада стихла. Я сидел на камнях среди искорёженной брони и развалин домов - декораций того кошмара, который мы сотворили.
Мертвецы в серо-голубых шинелях и в форме цвета дункельгельб застыли в нелепых позах, как неудачливые акробаты. Санитары бродили среди красных обрывков человеческих тел, вынесенных на берег этой пустыни кровавым приливом. Раненых гренадеров уносили в тыл, а убитых оставляли здесь, накрыв плащ-палатками.
Выжившие солдаты проходили мимо меня. Они молчали. Их глаза были прикованы к горизонту, но они ничего там не видели. Это были пустые, воспалённые глаза полумертвецов, взиравших на странную землю полуживых. Тысячеярдовый взор.
Oh Vöglein all meine Tränen sind dein...
Я посмотрел на свои ладони, перемазанные кровью. Не было ни ярости, ни радости победы. Только бездонная усталость человека, который осознал: любая математика и логика Кеплера бессильны перед хаосом смерти, который обрушил на эту землю Йозеф фон Штальберг.