Глава 7. Нейтральная территория

Настроение: Die Apokalyptischen Reiter - Wir reiten

Одесский порт гудел с самого утра.

Портовые краны выпускали клубы пара, поворачиваясь над трюмами. Буксиры пыхтели у причалов. Из глубины кораблей доносился грохот ящиков, лязг цепей, крики и команды на разных языках. На булыжниках, усыпанных соломой и угольной крошкой, катились телеги. Тяжёлые локомобили тянули повозки с зерном, мешками, ящиками, бочками. Воздух был густой - будто замешанный на мазуте, угольной пыли, человеческом поте и горячем металле. Порт жил как организм - грохотал, дышал, двигался, уставал.

Особняком, чуть в отдалении от основных причалов, стояло старинное здание французского торгового представительства. Каменное, с обветшалым флагом на флагштоке, облупившейся лепниной и гербом пароходной компании над входом. Здесь принимали грузы, подписывали контракты и занимались оформлением пассажиров, следующих на юг - в Северную Африку, в порты Марокко, Алжира, Туниса.

Внутри было прохладно. Пол из тёмного дерева, тишина, запах кофе, чернил и морской влаги. Секретари с бумагами, перьевые ручки, мягкие французские реплики, звучащие сквозь двери и из-за перегородок. Всё здесь дышало порядком и нейтралитетом.

Капитан Шевченко - высокий, сдержанный, в форме береговой стражи Гетьманата - поднялся по лестнице и остановился у двери с табличкой: Départements de douane et transit / Виддил перевирок.

Он потянулся к ручке, когда услышал шаги за спиной.

Из конца коридора шёл мужчина - в гражданском. Тёмный пиджак, зауженный в талии, прямые брюки, модная мягкая шляпа. Он был гладко выбрит, сдержан, движения - выверенные, взгляд - внимательный. Типичная выправка боевого офицера, снявшего мундир, но не привычку командовать.

Шевченко сразу вспомнил это лицо. Голицын.

Их взгляды встретились. Всё стало ясно без слов.

- Позволите? - Голицын говорил вежливо, с лёгкой тенью превосходства.

- Прошу, - Шевченко не шелохнулся. - Только справки беру я.

- Не уверен, что вы уполномочены мне препятствовать, - мягко сказал Голицын. - Речь идёт о судне, выходящем в международные воды.

- Мы на русинской территории, - спокойно ответил Шевченко. - А значит, это наша компетенция.

- Ах да... границы, независимость... компетенция, - Голицын чуть усмехнулся. - Я интересуюсь лишь маршрутом одного корабля.

- Я уважаю нейтралитет этого учреждения, - сказал Шевченко. - Но не уважаю моксанскую манеру вмешиваться в чужие дела.

- Мы не вмешиваемся, - твёрдо сказал Голицын. - Мы настаиваем на своём праве.

Повисла тишина.

- Юссонивка? - тихо спросил Голицын, прищурившись.

- Было дело, - спокойно ответил Шевченко.

- 71-й драгунский. Мы тогда встали у моста. Полковая артиллерия застряла.

- Пятьдесят четвёртая пехотная, - тихо бросил Шевченко. - Мы держали ту переправу.

Оба замолчали. Напряжение уплотнилось, словно воздух перед грозой. На миг оба потянулись к оружию - машинально, как солдаты.

Шевченко - к застёжке кобуры.

Голицын - к внутреннему карману пиджака.

Их взгляды встретились. Зрачки расширены. Оба замерли. Тело - как пружина. В одном движении от беды.

В этот момент мимо них прошла девушка - секретарь со стопкой документов. Её каблуки застучали по паркету. Звук сбил напряжение, как дуновение тушит спичку.

Голицын отступил в сторону. Шевченко слегка расслабил плечи.

Они помолчали ещё немного. Но теперь тишина была другой - как натянутая струна.

- До сих пор готовы убить друг друга, - сказал Голицын.

- Готовы, - подтвердил Шевченко. - Потому что не забыли. Потому что не простили. Война всё ещё живёт в нас.

- И не простим, - кивнул Голицын. - Слишком страшной была эта война.

Он перевёл взгляд на окно, за которым шумел порт.

- Но, если сорвёмся - они только этого и ждут. Всякие политики. Газетчики. Дипломаты.

- Любая искра - и начнётся новая бойня, - сказал Голицын. - А всё - из-за нашей гордыни.

- Я смирю себя. Ради детей, - сказал Шевченко. - Ради их будущего.

- Ради того, чтобы не передать эту войну им по наследству, - добавил Голицын.

Они оба помолчали, каждый погрузился в свои мысли.

- А раньше - марши, мундиры, фанфары, - тихо сказал Голицын. - Ничего не слышишь, разум застилают дисциплина и приказ.

- И потом - бойня, - добавил Шевченко. - Ты видишь, как твоему другу сносит голову. Тому самому, с которым делил последнюю сигарету. Ты видишь гниющие тела. Видишь города, цветущие ещё вчера - в руинах сегодня.

- А потом у тебя рождается сын, - Голицын замолчал на миг. - И ты понимаешь: ты не хочешь, чтобы он через это прошёл.

Он тяжело вздохнул, отвёл взгляд и заговорил почти себе под нос:

- Тогда в ханстве все как будто сошли с ума. Все газеты твердили про «маленькую победоносную войну». Хан издал манифест о воссоединении земель и восстановлении исторической справедливости. Люди ходили по улицам возбужденные, как под гипнозом - с флажками, с песнями, восторг на всех лицах. Даже те, кто ещё вчера неодобрительно молчал, вдруг заговорили о долге и великой миссии. Все хотели этой войны. Разве кто-нибудь тогда мог подумать, чем всё это закончится?

Шевченко кивнул, глядя в сторону.

- Да и мы хороши были. Мы всё видели. Видели, как милитаристский угар овладел соседней страной. Но вместо того, чтобы готовиться к войне и учить молодых солдат воевать - учили маршировать на парадах и полировать пуговицы. А политики говорили о беспрецедентно низкой вероятности новой войны.

Он поднял глаза.

- А потом - мир рухнул. Раннее зимнее утро. Взрывы. Колонны наступающих войск. Жатва смерти.

- Пять лет назад я готов был тебе горло перегрызть, - произнёс Шевченко.

- Я до сих пор готов, - сказал Голицын. - Только теперь знаю, что за этим будет.

- А за этим - снова патриотический пафос, ненависть в газетных статьях и призывы жёстко ответить на провокацию. Затем мобилизация. Братские могилы. Инвалиды без ног просят милостыню на улице.

- И снова слёзы, сгоревшие города. Генералы с указками перед картой.

- Мы не дадим. Ни им. Ни себе.

Он посмотрел на Голицына.

- Не потому, что мы друзья. Потому что мы хоть чуть-чуть остались людьми.

- Ненависть будет жить в нас всегда, - сказал Голицын. - Но, возможно, просто стоять рядом, не убивая - это всё, на что мы способны.

- Этого уже много.

Повисло молчание. Уже не враждебное. Молчание двух людей, которые знают, что такое война.

- Пойдём, - сказал Шевченко. - Не как солдаты. Просто как люди.

- Согласен, - кивнул Голицын. - Нет смысла хвататься за мечи.

Они вошли в кабинет.

Не друзья. Не враги.

Двое мужчин, которые видели смерть и познали ценность жизни.

И которые поняли: иногда сдержаться - труднее, чем выстрелить.