Глава 9

Странное дело — осиротеть в шестнадцать лет. Лишиться семьи, не успевши обзавестись собственной. Это совсем особенное одиночество.
Маркус доработал за отца две положенные недели. В поте лица, по-взрослому. И почти сразу, к своему изумлению, почувствовал вкус к работе. В ней высвобождалась его воля. Взялся за дело — и из-под рук твоих выходят плоды твоего труда. Не подумайте, что Маркус плохо относился к школьной науке, просто он никак не мог понять, какой от нее толк. Он любил математику (и по ней успел года на два обогнать одноклассников). А в другие предметы, сказать по чести, особо и не вдавался. Работа же — совсем другое дело. Она давалась куда легче.

Отстояв последнюю смену, Маркус уходил из депо задумчивым и печальным. Не то беда, что предстояло вернуться к учебникам, его вдруг поразила мысль — на что же теперь жить? Отец Маркуса был, конечно, человеком всевозможных достоинств, вот только добра, как уже сказано, не нажил — оставил Маркусу лишь ветхую хибарку и пузатые часы. Податься на церковные хлеба — это уж шиш с маслом, не дождется Боженька. Маркус так и заявил во всеуслышание, прямо в раздевалке — может, даже не столько Богу, сколько самому себе.

— Отца с матерью прибрал, так и деньги свои себе оставь! — прорычал он в потолок.

Забрал пожитки и пошел восвояси. Услыхал ли его слова Господь или кто другой, неизвестно. Так или иначе, на выходе из раздевалки Маркуса уже поджидал посыльный из дирекции.

— Ты Маркус? — уточнил он.

— Ну?

— Директор доволен твоей работой, — коротко пояснил человек.

— Спасибо, — сказал Маркус и собрался уходить.

Посыльный легонько придержал его за рукав. Маркус остановился.

— Директор спрашивает, не хочешь ли ты остаться и продолжить в том же духе?

Маркус молча уставился на человека. Скорее всего, хотел убедиться — не шутит ли тот. Наконец кивнул.

Он успел отойти на несколько шагов, как человек прокричал ему вслед:

— Директор сказал, ты весь в своего отца!

Маркус не обернулся. Только гордо приосанился.

Так и остался — в стоптанных отцовых башмаках. Не отлынивал, не скулил, не хворал. Старшие товарищи из его смены, правда, толковали промеж себя, что паренек какой-то забитый и малость чудной: пиво после работы с ними не пьет, женским полом особо не интересуется (что уже само по себе странно). Впрочем, яблочко от яблони недалеко падает: Маркус был сыном своего отца, а с батей его ни у кого из путейцев ссор отродясь не бывало. Просили подналечь — Маркус не отказывал, просили подменить — Маркус подменял без лишних счетов. Со временем в бригаде почти не осталось мужиков, за которых Маркус не отстоял бы одну-две лишние смены. А потому мужики рассудили, что Маркус — свой.

А как-то ночью, в самую распутицу, под проливным дождем, в двадцати километрах от города сломался старый грузовик, везший рабочих со смены. И Маркус починил развалюху, обойдясь одной отверткой и половиной мотка изоленты. И уже после того, спроси любого путейца, каждый сказал бы, что Маркус — парень что надо.

На ужин он отваривал картошку с сарделькой. Сядет за кухонный стол да часами глядит в окно. К еде почти не притронется.

А наутро снова на работу. Так и зажил. Он любил порядок. Так лучше — когда заранее знаешь, что будет дальше. Со смертью отца Маркус все отчетливей видел разницу между людьми, которые заняты делом, и теми, кто ничего не делает. Между теми, что работают, и теми, которые только болтают. И Маркус старался болтать поменьше, а делать — побольше.

Друзей у него не было. С другой стороны, откровенных недругов — тоже. Разве что Том — когда его назначили мастером, уж он постарался, чтоб жизнь Маркусу медом не казалась. Давал парню самую грязную и тяжелую работу, бранил почем зря, ставил подножки в столовой, отправлял под вагон, а после, когда беззащитный Маркус ложился на рельсы, Том пускал вагон. Насмерть перепуганный, Маркус едва успеет выскочить из-под вагона, а Том уж стоит рядом и гогочет во все горло: «Смотри, паря, а то раскроит тебя, как папаню твоего!»

Маркус опускал голову и помалкивал. Умно ли перечить мужику вдвое больше тебя самого? Он просто ходил каждый день на работу и добросовестно трудился. Отцу этого хватало, а мне и подавно, думал Маркус. Остальные товарищи уважали его за это. «Чем меньше болтаешь, тем меньше ерунды мелешь, говаривал твой батя», — сказал как-то днем ему один из старых путейцев, работая вместе с Маркусом в депо. Он кивнул: кто-то это понимает, кто-то — нет.

Так и в тот день — кто-то понял, почему Маркус так повел себя в директорской конторе, а кто-то — не совсем.

День этот пришелся почти аккурат на вторую годовщину похорон отца. Маркусу только что исполнилось восемнадцать, а Том погорел на краже. Когда он опустошал билетную кассу в вагоне, видеть его мог только Маркус. Да вот беда — в вагоне том кроме Маркуса и Тома никого не случилось. А когда из дирекции явился человек с серьезным лицом и объявил Маркусу и Тому, что их вызывают к главному, никто на свете даже представить не мог, что из этих двух виноватым окажется Маркус. А он, конечно, был совершенно чист.

В конторе ему велели подождать в коридоре. Четверть часа он сидел под дверью на стуле, не подымая глаз от пола, когда наконец отворилась дверь. Из нее вышел Том, кулаки стиснуты так решительно, что кожа на руках побелела чуть не до локтей. Том попытался заглянуть Маркусу в глаза, но он упорно смотрел в пол, даже и тогда, когда его ввели в кабинет.

А в кабинете разные люди в костюмах — кто стоит, кто сидит. Сам директор ходит взад-вперед позади стола, слишком сердитый, по лицу судя, чтоб усидеть на месте.

— Присаживайся, Маркус! — наконец говорит один из костюмов.

Маркус узнает его. Отец как-то чинил его машину. Синий «Опель-Манту». Со здоровенным движком. Владелец «опеля», приветливо улыбнувшись, лаконичным жестом приглашает Маркуса занять стул посреди кабинета. Словно говоря: ты среди друзей, ничего не бойся.

Маркус покачал головой. Владелец «опеля» понимающе кивнул.

— Ну, как хочешь. Это чистая формальность, Маркус. Никто из нас не верит, что ты мог украсть деньги. Ты скажи нам, кто взял их, и все.

Маркус смотрит в пол. Проходит полминуты.

— Итак, Маркус? — окликнул молчуна владелец «опеля».

Маркус молчит. Тут тишину прерывает густой директорский бас:

— Отвечай на вопрос!

Маркус как в рот воды набрал. Глаза приросли к полу. Уверенность на лицах в кабинете меняется на легкое недоумение.

— Маркус, ты должен ответить на вопрос, ты понимаешь это? Ты взял деньги? — спросил владелец «опеля».

— Нет, — твердым голосом отвечает Маркус.

— Тогда кто?

Маркус безмолвствует.

— Отвечай на вопрос! — потребовал директор.

Маркус поднимает глаза. Выпрямляется.

— Я не из тех, кто закладывает других, — был его ответ.

Тихо стало в кабинете, немало утекло минут, прежде чем владелец «опеля» продолжил:

— Но, Маркус, ты пойми… Если ты не скажешь, кто украл, если найдется свидетель, а то и несколько, которые скажут, что украл ты, а? Нам тогда придется думать, что это был ты, — сказал владелец «опеля» (куда девалась приветливая улыбка).

Маркус кивнул. Однако ничего не сказал. Директор пытался прочитать правду по его глазам — словно за карточным столом вычислял, блефует ли соперник. Маркус бровью не повел. Директор с досадой сказал:

— Ладно, ступай пока.

И Маркус ушел.

Четвертью часа раньше Том, вызванный на директорский ковер, с ходу свалил всю вину на Маркуса. После обеда отыскались два молодых рабочих из смены Тома и с ретивостью салаг, желающих выслужиться перед старичком, стали кричать, что своими глазами видели, как Маркус очистил кассу. Скажи Маркус хоть слово против Тома, оно перевесило бы слова Тома. Но он ответил на слова молчанием. И потому на следующее утро бригадир велел ему забрать вещи из шкафчика и идти в контору.

Когда он выходил из раздевалки, Том на пороге стал глумиться над ним.

— Мазурик! Мазурик! — шипел он.

Маркус прошел мимо, не поднимая глаз.

— Вор! Вор! Вор! — подтянул громко, на всю раздевалку, молодой подпевала, лжесвидетельствовавший против Маркуса, пока один из стариков, знавших его отца, не осадил его, отвесив хорошую затрещину.

— ВОРЮГА! — театрально завопил Том, так пронзительно, что слово это еще несколько дней звенело в голове Маркуса.

Не оборачиваясь, Маркус выскочил на вечерний воздух. Глубоко вдохнул. Он был вне себя. Но не то задело, что назвали вором. Людям его породы мало дела до того, что про них говорят. Нет, ему было стыдно потерять работу, на которую отец положил всю свою жизнь, и стыд этот раскаленным шкворнем жег ему душу.

По пути в контору, куда он направился с ворохом своих спецовок, у Маркуса было время поразмыслить над собственной судьбой. Ему жаль было уходить. Нормальные задания, нормальный инструмент, стоящая работа. Маркус решил для себя: когда полиция надлежащим образом разберется с этой кражей, он подастся в края, где можно сыскать такую же работу. Может статься, придется ехать к черту на рога, прикидывал он. Вероятно, также, понадобится немалый срок, прежде чем эта уголовная история позабудется и не станет никого пугать. Благо здесь его ничто не держит. Да и вообще нигде на свете, вдруг осознал Лейманн. Ладно, зато не стал стукачом. Маркус надеялся, что за это отец простит ему потерю работы, когда они встретятся вновь.

Так он просидел в коридоре на стуле почти сорок минут. Наконец к нему вышла пожилая секретарша в строгой черной юбке и квадратных очках и пригласила в кабинет. Притворила за ним дверь. Маркус остался один на один с директором, как был — со спецовками под мышкой. Директор сидел за письменным столом, сцепив пальцы в замок. Оба молча изучали друг друга долго-предолго — хоть картину с каждого пиши да вешай в музей.

— Деньги украл Том, так? — сказал директор.

Это был не вопрос. Скорее констатация факта. Маркус не ответил. Директор кивнул.

— Но мужики из вашего рода не закладывают других, так?

И это был не вопрос. И Маркус снова ничего не сказал. Только чуть выпрямился на словах «мужики из вашего рода».

Директор опять кивнул. Нацепил на нос очки и, зарывшись в кипу бумаг, принялся что-то строчить. Маркус, вытянувшись перед ним во фрунт, на полном серьезе решил, что директор, вероятно, забыл про него. Тогда он тихонько кашлянул. Директор оторвался от бумаг:

— А?

— Мужчину судят по делам его. А не по словам, — вымолвил Маркус.

Директор изумился. Паренек за один раз сказал больше слов, чем за два года с тех пор, как поступил на железную дорогу. Маркус и сам недоумевал, откуда взялись эти слова. Просто почувствовал, что должен сказать их.

Директор снова уткнулся в бумаги. Написал на одной что-то. Протянул Маркусу. Велел расписаться. Пояснил:

— Тут сказано, что ты уходишь по собственному желанию.

Маркус подписал. Распрямился, на лице написана непреклонность.

— Зовите их, я готов.

— Кого их? — не понял директор.

— Полицейских, кого же, — ответил Маркус, складывая руки по швам.

Директор только головой покачал и вернулся к бумагам.

— По-моему, свидетельские показания куда-то запропастились в этой чехарде.

Маркус переминался с ноги на ногу, не совсем понимая, что значат эти слова. Директор махнул рукой, не глядя на него.

— Ступай!

Маркус повернулся. Вышел в коридор. Закрыл за собой дверь. Голова закружилась. Он уже был у парадной двери, когда к нему подбежала секретарша, — Маркус слова не успел сказать, как она всучила ему какую-то бумагу.

— Господин директор передает, что вы приняты ночным уборщиком междугородных поездов, завтра утром вам надо явиться к вашему бригадиру, — сухо уведомила она.

Маркус уставился на нее. Потом на бумагу. Секретарша наклонилась к нему:

— Господин директор сказал, что вы не взяли чужой бумажник, когда вам было девять. Что он скорее в черта поверит, чем в то, что вы обворовали кассу. Что будет «последней скотиной», если выкинет на улицу сына достойного человека только за то, что сын тоже поступает достойно.

Вот так Маркус стал прибираться ночью в поездах и прибирался там два года. А не стань он ночным уборщиком, никогда бы не пришло то утро, когда, возвращаясь со смены, он увидел ее. Ее красные туфельки, золотую брошку и золотисто-каштановые локоны. А ее смех — как забыть ощущение, будто кто-то босыми ножками пробегает по твоему сердцу.

Вспоминая всё это, Маркус почувствовал внутреннее удовлетворение. Будто вернул себе что-то далёкое, но важное. Но даже несмотря на это, Лейманн видел перед глазами только один самый ужасающий момент своей жизни. Скрежет металла, звон стекла, запах крови. Всё это смешалось в голове Маркуса. Так продолжать дальше нельзя.

Лейманн достаёт оружие из укромного места и выходит на улицу.