Любой ценой победа

Утро после кровавого бала в особняке Локвудов принесло в Мистик-Фоллс не долгожданное затишье, а новый, туманный, разрастающийся кошмар. Ледяной воздух застлал улицы плотной изморосью. В воздухе висело звенящее натяжение. Гибриды Клауса, выполняя его прямые приказы, уже прочёсывали окрестности города, переворачивая вверх дном старые подвалы, заброшенные лесные сторожки и развалины склепов.

В центральном кабинете особняка Майклсонов царил настоящий, хаотичный Первородный разгром.

Тяжёлая хрустальная люстра под потолком покачивалась от каждого глухого удара. Клаус Майклсон метался по комнате словно раненый, разъярённый лев. Массивный дубовый стол был расколот пополам сокрушительным ударом его руки, на паркете валялись осколки антикварных ваз, сорванные со стен старинные гобелены и разбитые коллекционные бутылки из-под французского вина.

Клаус давился яростью, его челюсти сжимались до треска, а глаза наливались тёмным гибридным огнём:

— Как он посмел?! Этот паршивый, ничтожный Потрошитель! — во весь голос гремел Клаус, и его бархатный английский акцент сорвался на тяжелый, угрожающий рык. — Я вернул ему свободу! Я снял с него все свои принуждения! Я поверил в его верность, а этот сопливый Сальваторе отплатил мне тем, что похитил всю мою семью!

Клаус со всей силы пнул массивный обломок дубового кресла, и тот со звоном врезался в противоположную стену, превращаясь в щепки. Трое гибридов, стоявшие у дверей кабинета, судорожно опустили глаза, не смея сделать даже лишний выдох.

И только один человек во всём особняке оставался абсолютно невредим и нетронут этой вспышкой Первородного гнева.

В глубоком кожаном кресле у камина, изящно откинувшись на спинку и скрестив ноги, сидела Эйлин Миллер.

Она выглядела расслабленно, выдержанно и сокрушительно стильно. На ней был облегающий тонкий лонгслив глубокого бордового винного оттенка, идеально подчеркивавший тонкую талию и изгиб бёдер, и широкие винтажные джинсы прямого свободного кроя с мягкой заниженной посадкой. На ногах блестели аккуратные туфли из лаковой кожи винного цвета с изящным заострённым носом  на устойчивом каблуке. Её длинные, тёмные, прямые волосы ровным шёлковым полотном рассыпались по плечам и груди.

В тонких пальцах она лениво держала хрустальный бокал с выдержанным виски. Её карие глаза оставались совершенно мёртвыми, плоскими и вымороженными. Её человеческий тумблер сидел на самом дне, и вся эта разворачивающаяся вокруг буря не выбивала из неё ни единой эмоции. Эйлин просто делала небольшие глотки, наблюдая за метаниями Клауса с безупречным спокойствием.

Клаус резко остановился посреди комнаты. Едкий пар ярости всё ещё вырывался из его груди, но когда его взгляд упал на Эйлин, его бледные скулы исказились новым, вытравливающим раздражением.

Он сделал три широких шага к её креслу, остановился прямо над ней и сочно процедил:

— Тебя это вообще не трогает? Ты сидишь здесь с таким лицом, будто я рассказываю тебе про утренний улов рыбы! Твое каменное, вымороженное спокойствие сейчас раздражает меня едва ли не сильнее, чем сама дерзость Стефана!

Эйлин медленно поднесла бокал к алым губам, сделала сочный глоток и подняла глаза на Клауса. Её голос прозвучал ровно, бархатисто и абсолютно вымороженно:

— Ты кричишь последние два часа. Ты разбил половину своего кабинета, напугал своих гибридов до полусмерти, но эти гробы от твоих воплей не вернутся на место. Зачем мне кричать вместе с тобой, если от этого нет никакой практической пользы?

Клаус сузил глаза, опираясь ладонями о подлокотники её кресла и наклоняясь к её лицу:

— Моя семья у Потрошителя! Он спрятал их с помощью заклятия древних ведьм! Я не могу пробить эту магическую засуху своей Первородной силой!

— Я знаю, кто такой Стефан, — спокойно парировала Эйлин, не дрогнув под его напором. — Я сидела с ним на соседнем стуле в подвале Сальваторе. Я видела, во что он превратился, когда выключил человечность. Он больше не твой верный Потрошитель из двадцатых годов. Он стал расчетливым, холодным мерзавцем, который решил загнать тебя в угол. Но ты забываешь главное.

Эйлин поставила бокал на маленький столик и выпрямилась, смотря Клаусу прямо в глаза с чикагской стальной уверенностью:

— Стефан заплатит за то, что сделал. Дорого заплатит. Мы вернём эти несчастные гробы, Ники. Все четыре. И мы заставим Стефана молить о прощении на коленях. Но для этого тебе нужно выключить своего бешенного гибрида  и включить голову.

Клаус замер. Слова его воспитанницы, её абсолютная уверенность и ледяная хладнокровность постепенно сбили с него первую волну слепой ярости. Первородный гибрид медленно выпрямился, оправил манжеты своего тёмного пиджака, и на его скулах расцвела ядовитая ухмылка.

— Ты права, милая, — уже более спокойным, но опасно-бархатным тоном произнёс Клаус. — Ярость не ломает ведьмовские заклятия. Но у меня есть план. И для этого плана мне нужна именно ты.

Клаус прошёл к уцелевшему сейфу в углу комнаты, достал старую кожаную папку и повернулся к Эйлин:

— Стефан спрятал гробы в месте, которое заблокировано древней магией мёртвых ведьм Мистик-Фоллс. Мои гибриды не могут подойти к этой территории — магия сжигает их изнутри. Но у ведьм был один ориентир. Древний амулет-карта, созданный ещё во времена старого клана. Он не указывает точные координаты гробов напрямую, но он открывает первый слой заклятия защиты. Без этой карты мы не сможем сломать маскировку.

Эйлин чуть наклонила голову набок, убирая прядь прямых тёмных волос с лица:

— И где эта карта?

— У Деймона, — сочно отчеканил Клаус, смотря на неё с хищным азартом. — Деймон держит её у себя в особняке. Он спрятал её после того, как Стефан удрал с бала. Деймон не отдаст этот амулет ни мне, ни моим гибридам. Он скорее сожжёт его, чем позволит мне вернуть семью.

Эйлин приподняла бровь, поправляя край своего бордового лонгслива:

— Деймон защищает Стефана. Это логично.

— Деймон защищает не Стефана, Эйли, — перебил её Клаус, подступая к ней с дьявольской полуулыбкой. — Деймон защищает свою убогую надежду. И ты знаешь, в чём его главная, самая фатальная слабость.

Эйлин скосила свои карие глаза, мгновенно понимая, куда клонит её Первородный покровитель.

— Деймон слепо, глупо и безумно влюблён в тебя, — отчеканил Клаус, опершись на спинку её кресла. — Если ты придешь к нему как моя воспитанница с отключенной человечностью и потребуешь карту, он пошлёт тебя подальше или попытается снова запереть в подвале. Но если Деймон поверит... если он решит, что его мечта сбудется...

— Если он поверит, что ко мне вернулась человечность, — закончила за него Эйлин, и на её алых губах расцвела самая ядовитая, победительная чикагская полуулыбка.

— Именно! — с восторгом проговорил Клаус. — Деймон отдаст тебе всё! Он отдаст тебе карту, свои ключи, свое сердце и свою душу, лишь бы доказать, что он был прав!

Эйлин медленно поднялась с кресла. Ее джинсы с мягкой посадкой и заострённые винные туфли выбили ровный, ритмичный щелчок по паркету.

Она подошла к высокому зеркалу у окна, смотря на свое бледное, беломраморное отражение. В её карих глазах плескался чистейший, хладнокровный расчёт. Игра с чувствами Деймона Сальваторе обещала быть самым сочным спектаклем за всю её бессмертную жизнь.

— Деймон думал, что только он умеет играть в спасательные манипуляции, — тихо, сочным полушепотом произнесла Эйлин, поправляя ровные пряди волос. — Он думал, что его слова остались без ответа. Что ж... Я дам ему тот ответ, которого он так жаждет.

— Ты сделаешь это, Эйли? — спросил Клаус, смотря на неё с гордостью.

— Я разыграю перед ним идеальное раскаяние, Ники, — с ледяным цинизмом парировала Эйлин, поворачиваясь к нему на своих винных каблуках. — Я пущу пару фальшивых слёз, скажу, что не спала всю ночь после его слов, прижмусь к его груди и заставлю его поверить, что его «любовь» совершила чудо. Он сам протянет мне эту карту на золотом блюдечке.

— Блестяще, — усмехнулся Клаус. — Иди в особняк Сальваторе, милая. И принеси мне то, что принадлежит нам.

Эйлин развернулась и чеканящим шагом покинула кабинет, отправляясь во тьму Мистик-Фоллс — навстречу гениальному обману, который должен был разбить сердце Деймона Сальваторе на мелкие осколки.

***

Утренний туман над особняком Сальваторе казался почти непроницаемым. Деревья стояли в немом оцепенении, а ледяная морось тихо стучала по высоким витражным окнам гостиной.

Внутри дома царил тяжелый полумрак. В камине догорали уголья, а у барной стойки стоял Деймон. Он был в помятой тёмной рубашке, с растрёпанными волосами и глубокими тенями под глазами. В его руке привычно замер стакан с выдержанным бурбоном, но напиток давно остыл. Деймон не спал всю ночь.

Когда в дубовую дверь раздался тихий, неуверенный, одиночный стук, Деймон даже не сразу двинулся с места.

Он нахмурился, сделал медленный выдох и направился в холл. Потрошительские инстинкты молчали, в доме не чувствовалось явной угрозы. Деймон отодвинул тяжелый засов и потянул дверь на себя.

На пороге стояла Эйлин.

Вся её привычная роковая, ледяная, чикагская спесь испарилась. Она стояла на ветру, чуть сжав плечи. Её длинные прямые тёмные волосы были небрежно рассыпаны по груди, на губах не было алого блеска помады, а в карих глазах — обычно плоских и вымороженных — стояли тихие, глубокие, едва сдерживаемые слёзы. Вся её фигура излучала такую редкую, раненую уязвимость, какой Деймон не видел с того самого дня на деревянном пирсе перед её обращением.

Деймон замер на пороге. Его рука, сжимавшая дверную ручку, заметно напряглась. В глазах вспыхнула дикая смесь подозрительности, боли и затаённого страха.

— Что ты здесь делаешь, Миллер? — глухо, с ровной настороженностью спросил Деймон, не отступая в сторону и всматриваясь в её лицо. — Если ты пришла сюда по заданию Клауса, чтобы снова вылить на меня порцию своего яда, рассказать, какой я убогий спасатель, то я настоятельно советую тебе развернуться. Я устал от твоих игр. Я устал быть мишенью для твоего цинизма.

Эйлин не стала язвить в ответ. Она медленно подняла на него свои карие глаза, в которых блеснули влажные дорожки от слёз, и её голос прозвучал тихо, сдавленно, с той самой удушливой хрипотой, которая бывает у людей после долгой бессонной ночи:

— Я не пришла язвить, Деймон. И Клаус даже не знает, что я уехала из его дома. Ты имеешь полное право прогнать меня, можешь прямо сейчас швырнуть эту дверь мне в лицо или спустить на меня все свои проклятия. Я осознаю, насколько безумно и нагло выглядит мой приход. Но после того, что произошло ночью на той террасе, после того, что ты мне сказал... я просто не могла оставаться в особняке Майклсонов ни одной секунды дольше. Мне нужно поговорить с тобой. Наедине. Без свидетелей и без твоих друзей.

Деймон сделал глухой выдох, его челюсти сжались. Он продолжал держать дистанцию, боясь подпустить её слишком близко к своему разбитому сердцу:

— О чём нам говорить, Эйлин? О том, как ты стояла рядом с Клаусом и жалобилась ему на то, что мы держали тебя в подвале? Или о том, как ты открыто флиртовала с Тайлером Локвудом у меня на глазах, прекрасно зная, насколько мне больно на это смотреть? Ты сама провела четкую черту. Ты сказала мне на террасе, что у тебя нет человечности, что между нами ничего нет и не будет. Зачем ты пришла разрывать раны, которые только начали затягиваться?

Эйлин сделала полушаг вперед, её дрожащие пальцы судорожно сжались на крае собственной кофты. В её глазах промелькнуло такое глубокое, натуральное раскаяние, от которого у Деймона перехватило дыхание:

— Потому что я соврала тебе! Я соврала тебе на той террасе! Я говорила эти жестокие слова, потому что до смерти испугалась того, что случилось в моей голове за сотую долю секунды до этого! Когда ты держал меня на крыльце, когда ты сломал мне ребра, защищая от Майкла, а потом наклонился к моему уху и сказал... сказал, что сожжёшь этот город вместе со всеми жителями и вместе с самим собой, если меня не станет... — её голос сорвался на тихий, сдавленный всхлип. — В этот самый момент внутри меня что-то сокрушительно треснуло. Твой безумный, раскалённый крик о любви пробил этот проклятый лёд, который я так судорожно строила вокруг себя все это время.

Деймон ощутил, как земля уходит из-под ног. Синие зрачки расширились, стакан с бурбоном в его руке едва ощутимо дрогнул:

— Ты... ты понимаешь, что ты сейчас говоришь, Миллер?

— Я говорю то, от чего пыталась сбежать всю ночь! — с горячим, рваным нажимом продолжение выдыхать Эйлин, смотря ему прямо в глаза с той самой слепой, обнаженной искренностью. — Я уехала с бала, заперлась в комнате и пыталась заставить себя снова стать мёртвой, бездушной стервой. Я внушала себе, что твои слова — это просто сопливая вирджинская романтика, что ты просто очередной эгоист. Но перед моими глазами снова и снова вставали твои глаза. Я вспомнила всё, Деймон! Я вспомнила всё, что я делала это время! Вспомнила, как я смеялась над тобой в подвале, как врала про Стефана, как наслаждалась твоей болью... И мне стало так невыносимо, так адски больно, что я едва не сошла с ума прямо в том особняке! Моя человечность... она вернулась, Деймон. Она вырвалась наружу вместе с этой болью.

Деймон смотрел на неё, давясь воздухом. В его душе завязалась страшная битва между осторожным разумом и той самой слепой, безумной, изголодавшейся надеждой, которая жила в нем с самого момента её обращения.

Он медленно отступил во внутренний холл, освобождая проход:

— Заходи.

Эйлин переступила порог. Деймон запер дверь и прошёл в гостиную, останавливаясь у горящего камина. Он поставил стакан на мраморную полку и развернулся к ней всем корпусом.

Эйлин остановилась посреди комнаты. Она оглядела старинные дубовые панели, кожаные диваны, книги на столе — и в её взгляде читалась глубокая, растерянная печаль человека, вернувшегося в родное место после долгого, страшного кошмара.

— Это слишком красиво звучит, — тихо, сочным и надломленным тоном произнес Деймон, смотря на неё сквозь пространство комнаты. — Слишком вовремя и слишком идеально. Ты приходишь ко мне после смерти Майкла, когда Клаус остался в ярости из-за похищенных гробов, и говоришь, что мои слова на террасе совершили чудо. Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Ты была непреклонна вчера вечером. А сегодня ты стоишь в моей гостиной и плачешь. Как я могу верить, что это не очередной гениальный трюк, задуманный Клаусом?

Эйлин сделала несколько медленных шагов к камину, сокращая дистанцию между ними. Её тёмные волосы ровными прядями падали на бордовую ткань кофты, а лицо в оранжевых отблесках пламени казалось совсем бледным:

— Ты и не должен верить мне сразу. Я прекрасно понимаю твой страх. Если бы я была на твоем месте, если бы кто-то выливал на меня столько яда, предавал  и смеялся над моими чувствами, а потом пришёл с раскаянием, я бы натравила на него всех гибридов. Я не прошу тебя упасть мне в объятия и делать вид, будто ничего не было. Я не прошу тебя прощать меня за подвал, за мои слова Елене или за тот фальшивый спектакль с поцелуями в клубе. Я пришла не за легким форматированием. Я пришла, потому что ты — единственный человек во всем этом городе, перед кем я способна признать свою полную, уничтожающую вину.

Деймон сделал  шаг к ней навстречу, его зрачки фиксировались на каждой капле слёз на её скулах, на её дрожащих губах:

— Ты сказала Клаусу, что я пытал тебя... Ты сказала ему, что я приковал тебя цепями.

— Потому что тогда во мне говорил монстр! — с горячим, надрывным выдохом выкрикнула Эйлин, впиваясь взглядом в его глаза. — Монстр, которого ты сам во мне создал, когда влил кровь на пирсе! Я обвиняла тебя во всём, Деймон! Я сделала тебя виновником своего бессмертия, потому что мне было проще ненавидеть тебя, чем признать собственную слабость! Но сегодня ночью, когда тумблер щёлкнул обратно... я поняла главную правду. Ты не спасал свой эгоизм. Ты спасал меня. Ты спасал ту девчонку с пирса, которая смотрела на тебя перед смертью и боялась уйти в небытие. Ты боролся за меня каждый день, даже когда я выламывала тебе руки.

На глазах Эйлин снова заблестели густые, прозрачные слёзы. Одна из них медленно скатилась по её бледной скуле.

Деймон замер в нескольких сантиметрах от неё.

Внутри него оборвалась последняя нить сомнения. Эта исповедь, эти слова про пирс, эта сокрушительная точность, с которой она озвучила его самые тайные страхи и мотивы... Это не могло быть игрой. Никакой Клаус не мог прописать ей такие тонкие, ранящие прямо в сердце детали. Это была её душа. Та самая душа Эйлин Миллер, за которую он сражался сквозь подвалы, вербену и сожжённые мосты.

В  глазах Деймона вспыхнула такая небывалая, ослепительная, безумная волна надежды и счастья, от которой у него прервалось дыхание.

Он медленно поднёс свои широкие, прохладные ладони к её лицу, аккуратно касаясь её бледных щёк, и большим пальцем стерев слезу с её кожи.

— Эйлин... — тихо, сочным, сорванным от нахлынувших чувств полушепотом прошептал Деймон, смотря прямо в её зрачки. — Ты действительно верулась?.. Скажи мне, что я не сплю... Скажи, что это не мой очередной безумный сон.

Эйлин накрыла его ладонь своей тонкой ручкой, прижимая его пальцы к своей щеке, и тихо, с глубоким, раненым вздохом ответила:

— Я здесь, Деймон... Я вернулась. И мне так бесконечно, так страшно жаль за каждую секунду той боли, которую я тебе причинила.

Деймон больше не мог удерживать себя.

Он шагнул вплотную и с нечеловеческой, глубокой, трепетной нежностью притянул её к себе, крепко обнимая за талию и прижимая её голову к своей грудной клетке. Он уткнулся носом в её тёмные, ровные шёлковые волосы, давясь собственным разорванным дыханием и чувствуя, как её тело якобы дрожит в его руках.

— Я простил тебя... — тихо прошептал Деймон ей в волосы, и в его голосе звучало абсолютное бессмертное счастье. — Я простил тебя за всё, Миллер... Главное — что ты снова здесь. Главное — что ты снова чувствуешь.

Эйлин лежала на его груди, спрятав лицо на его плече.

В тени его куртки , пока Деймон сходил с ума от нахлынувшего облегчения и дарил ей всю свою слепую, безграничную веру... на бледных скулах Эйлин Миллер не промелькнуло ни единой эмоции.

Её карие глаза  оставались абсолютно мёртвыми, плоскими и вымороженными. Её сердцебиение билось в идеальном, высчитанном бессмертном ритме. Ни один человеческий импульс не коснулся её души.

Гениальный спектакль Клауса сработал безупречно. Деймон Сальваторе попался в ловушку собственной любви, открыв перед ней двери к той самой тайной карте, за которой она пришла.

***

Огонь в камине особняка Сальваторе тихо пошмёкивал, озаряя гостиную тёплыми янтарными бликами. За окнами продолжался бесконечный дождь, размывавший очертания деревьев в туманной лощине. Впервые за долгие месяцы в этом доме воцарился не душный страх перед очередной схваткой, а иллюзия глубокого, убаюкивающего, долгожданного покоя.

Деймон сидел на просторном кожаном диване, привлекаемый теплом пламени. Эйлин расположилась рядом, позволив себе опереться спиной о его грудь и положить голову ему на плечо. Деймон обнимал её одной рукой за талию, чувствуя её прохладное дыхание, а в другой держал бокал с выдержанным бурбоном.

Для Деймона этот день казался настоящим чудом. В его бессмертной душе, выжженной месяцами упрёков, драками в подвале и ядовитыми насмешками, наконец-то затихла разрушительная буря. Oн пил этот момент маленькими глотками, боясь сделать резкое движение, чтобы случайно не спугнуть хрупкую тишину.

— Я до сих пор не могу поверить, что мы сидим здесь вот так, — тихо, сочным и мягким баритоном произнёс Деймон, слегка касаясь губами её тёмных волос. — Без цепей на твоих запястьях, без вербены в стаканах и без твоих чикагских проклятий в мой адрес. Я столько ночей провёл у этого самого камина, глуша алкоголь и убеждая себя, что ты окончательно потеряна для этого мира. Я смотрел на твою пустую комнату на втором этаже и ненавидел себя за то, что не успел сделать всё правильно в тот последний день на пирсе.

Эйлин чуть повернула голову, проведя прохладными пальцами по его бедру. Её голос прозвучал с мягкой, почти невесомой грустью, в которой слышалась капля глубокого раскаяния:

— Тебе не за что ненавидеть себя, Деймон. Ты сделал то, что должен был сделать человек, который отчаянно пытался спасти ту, кого любил.Я ведь действительно умирала. Я лежала на деревянном настиле, смотрела на заходящее солнце над водой и до ужаса боялась уйти в темноту. Ты дал мне кровь, потому что не мог поступить иначе. А я... я превратила твой спасательный порыв в свой личный повод для мести. Я сделала тебя виновником своего бессмертия только потому, что мне было слишком страшно признать: я сама боюсь этой новой тьмы внутри себя.

Деймон крепче сжал её талию, притягивая её ближе к своей грудной клетке. В его синих глазах горела чистая, слепая, безграничная верность.

— Ты не должна больше винить себя, — прошептал он, даря ей короткий, нежный поцелуй в висок. — Главное — что этот кошмар остался позади. Мы вернём всё, что потеряли. Мы справимся с Клаусом, со Стефаном, с этими гробами. Мы найдем способ жить дальше, так, как ты сама этого захочешь.

Они продолжали сидеть у огня, обмениваясь тихими воспоминаниями. Они говорили о вечернем Чикаго двадцатых годов, о старых джазовых клубах, об их первой встрече и о том сложном, незримом притяжении, которое связывало их сквозь года. Эйлин безупречно держала роль раскаявшейся, сломанной девушки. Она выдерживала нужные паузы, вздыхала в самых эмоциональных моментах и дарила ему именно те слова, которые Деймон так сильно жаждал услышать последнее время. Но подсознание Деймона Сальваторе — опытного, древнего хищника, привыкшего искать подвох во всём окружающем мире, — помимо его собственной воли начало фиксировать странные, мелкие, едва уловимые детали.

Первая деталь проявилась во время её рассказа о Чикаго.

Эйлин описывала сгоревшую гостиную своего отца, роняя слова о том, как тяжело ей дались воспоминания о той ночи после того, как тумблер человечности вернулся на место. В её голосе звучала настоящая дрожь, на карих глазах снова появились маленькие, прозрачные слёзы. В этот момент ладонь Деймона покоилась на её грудной клетке, прямо в области сердца.

И его бессмертный слух, заточенный веками борьбы, невольно зафиксировал ритм.

Сердцебиение Эйлин билось абсолютно ровно. В нём не было ни единого сбоя, ни единой задержки, ни одного ускоренного толчка, которые неизбежно возникают у любого вампира с включёнными чувствами при упоминании глубокой душевной боли или рыданиях. Её пульс шел с безупречной, бессмертно-холодной частотой. У человека или раскаявшегося вампира при слёзах вегетативная система выдает мгновенный всплеск, но здесь... ритм оставался вымороженно-идеальным.

Деймон на секунду нахмурился, смотря на пламя камина. В его голове промелькнула колючая мысль: "Она просто пытается держать себя в руках... Она не хочет показывать мне всю глубину своей боли, чтобы не выглядеть слабой". Он заглушил этот подозрительный импульс, заставляя себя верить в лучшее.

Вторая деталь всплыла чуть позже, когда разговор зашел о похищенных гробах и ярости Клауса.

Деймон рассказал о том, как Стефан увёз Первородную семью и как Клаус сейчас уничтожает город в поисках своих близких. Эйлин слушала его очень внимательно, её карие глаза фиксировались на его губах. И в один из моментов, когда Деймон упомянул о том, что Клаус собирается убить Стефана, Эйлин подалась вперед и абсолютно естественным тоном произнесла:

— Нам нужно оперативно обезвредить этот фактор, Деймон. Если Стефан потеряет контроль над этими стратегическими активами, Клаус нанесёт точечный удар по всем нам, и вся логистика нашей защиты рухнет.

Деймон замер с бокалом у самого рта.

Эта фраза — «стратегические активы», «точечный удар», «логистика защиты» — звучала не просто странно из уст раскаявшейся девушки. Это был чистейший, сухой, аналитический лексикон самого Клауса Майклсона. Разорванная, вернувшая эмоции Эйлин говорила бы о спасении жизни Стефана, об ужасе перед Клаусом, о страхе за друзей. Но эта сухая, военная формулировка выскочила из неё с безупречной, хладнокровной четкостью стратега, калькулирующего риски.

Эйлин мгновенно уловила его короткое замешательство и тут же поправилась, придавая голосу дрожащие, испуганные интонации:

— То есть... я имею в виду, что Клаус просто безумен от гнева. Если Стефан не отдаст ему эти гробы, Клаус убьёт его на наших глазах, а я... я больше не вынесу вида чужой смерти, Деймон. Я так устала от этой крови.

Деймон сделал глубокий глоток бурбона, ощущая, как колючий ком встает у него в горле. В его сознании зашевелился второй тревожный звонок. Но его слепая, изголодавшаяся по любви душа снова нашла оправдание: "Она слишком долго пробыла рядом с Клаусом... Она просто переняла его манеру говорить, когда жила в его особняке".

Третья деталь стала финальной каплей, от которой царапина сомнения превратилась в глубокую трещину.

Деймон поднялся с дивана, чтобы обновить их напитки. Он подошёл к барной стойке, подхватил графин с бурбоном и налил янтарную жидкость в стакан Эйлин. На пальцах Деймона всё ещё оставались микроскопические следы экстракта вербены — перед её приходом он перебирал в подвале защитные амулеты и оружие, вымоченное в ядовитом отваре.

Он вернулся к дивану и протянул ей стакан. Когда Эйлин принимала хрусталь из его рук, ее пальцы случайно и плотно соприкоснулись с его суставами, где остался концентрированный вербеновый налёт.

Обычный вампир с включёнными чувствами — у которого человеческий тумблер возвращает полную физическую чувствительность к боли — при прямом контакте с чистой вербеной чувствует резкий, мгновенный, обжигающий укол, похожий на прикосновение раскаленного железа. Кожа в месте контакта моментально краснеет, а сам вампир бессознательно вздрагивает от микроскопического шока.

Эйлин же обхватила его пальцы своими прохладными суставами абсолютно спокойно. Её фарфоровая кожа даже не вздрогнула. Она не сделала ни единого движения уклонения, её гладкие скулы не дернулись от физического раздражения. Её бессмертный чикагский иммунитет к вербене — выработанный с помощью отключенной человечности — сработал идеально ровно. Она просто забрала стакан, улыбнулась ему своей мягкой, фальшивой улыбкой и сделала глоток.

Деймон стоял у камина, опустив голову. Внутри него велась жестокая битва между здравым смыслом и отчаянной, безумной надеждой. Он чувствовал тепло её тела, слышал её дыхание и так сильно хотел верить, что эти месяцы ада наконец закончились.

Да, в её поведении проскальзывали странности. Сердцебиение казалось слишком ровным во время слёз, некоторые фразы звучали чуждо, а реакция на вербену на его пальцах отсутствовала. Но Деймон заставлял себя глушить эти сомнения. Он мысленно находил тысячу оправданий: она просто старается держать контроль, она слишком долго пробыла рядом с Клаусом, её организм просто привык к яду. Он хотел верить. Ему было жизненно необходимо верить.

Эйлин чуть сместилась, ласково проводя ладонью по его плечу. Её голос прозвучал тихой, заботливой просьбой:

— Деймон... нам нужно подумать о будущем. О Стефане и о том, что происходит с этими гробами. Клаус совершенно потерял разум из-за поступка твоего брата. Он перевернёт весь город, он убьёт всех, кто встанет у него на пути, если не получит желаемого. Если у тебя действительно есть та древняя карта, о котором говорил Стефан... дай мне взглянуть на него. Или отдай его мне на хранение. Я смогу спрятать его в месте, о котором Клаус никогда не догадается. Я хочу помочь тебе. Я не хочу, чтобы Стефан или ты пострадали из-за этой войны.

Она произнесла это настолько естественно, с такой глубокой нежностью и тревогой в карих глазах, что любой на месте Деймона без колебаний выполнил бы её просьбу.

Деймон медленно опустил руку во внутренний карман своей куртки. Пальцы нащупали сложенный, пожелтевший от времени пергамент.

Он начал медленно доставать его.

Но чем ближе пергамент оказывался к свету камина, тем сильнее в голове Деймона вырисовывалась страшная картинка. Мелкие несостыковки, которые он так упрямо пытался заглушить, вдруг начали складываться в единый, беспощадный узор.

Ровный, вымороженный пульс, когда она рыдала у него на груди...Хладнокровная фраза о стратегических активах...Отсутствие малейшего ожога от вербены...

И теперь — эта невероятно вовремя озвученная просьба отдать ей единственную зацепку к гробам...

Пазл сошёлся с оглушительным, болезненным треском.

Рука Деймона застыла в воздухе. Он так и не вынул пергамент до конца. Его лицо медленно изменилось: тёплое, счастливое выражение угасло, уступая место глубокой, выжигающей грудь горечи.

— Ты знаешь, Эйлин... — тихо, сочным, но внезапно похолодевшим тоном произнёс Деймон, смотря на её пальцы. — За последние несколько часов ты сказала мне столько красивых слов. Ты говорила про пирс, про мои слова на террасе, про свою боль. Но ты кое-что упустила.

Эйлин слегка нахмурилась, но не потеряла лица:

— О чём ты, Деймон?

— Твой пульс, — Деймон поднял на неё синие глаза, в которых тонула дикая мука. — Когда человек или вампир плачет от настоящей, разрывающей душу боли, его сердце не может биться со скоростью швейцарских часов. Оно сбивается. Оно замирает. А твоё сердце билось идеально ровно. Ни одного лишнего удара.

Эйлин сделала шаг к нему, её голос наполнился возмущённым трепетом:

— Деймон, ты с ума сошёл?! Ты серьёзно считаешь мои сердечные удары после всего, что я тебе открыла?! Я пыталась сдерживать себя, я не хотела биться в истерике перед тобой!

— Дело не только в пульсе, Эйли, — перебил её Деймон, и в его голосе послышался горький смех. — Ты назвала гробы Клауса «стратегическими активами». Ты даже не заметила, как выбилась из роли. А когда я подал тебе стакан, на моих пальцах была вербена. Твоя кожа даже не покраснела. Твой чикагский иммунитет сработал безупречно.

Эйлин на секунду замерла. Её пальцы чуть сжались, но она тут же натянула на лицо выражение глубокой, раненной обиды:

— Ты ищешь поводы не верить мне! Ты сам придумал себе эти детективные детали, потому что привык жить в постоянном ожидании предательства!

Она сделала шаг вплотную, мягко протягивая руку к его куртке, где всё ещё находился пергамент:

— Как ты можешь это говорить, Деймон?.. После всего, что было между нами? Ты хоть сам понимаешь, что ты такое говоришь? Я...люблю тебя.

Её алые губы приблизились к его губам для трепетного поцелуя. Её ладонь уже совсем близко скользнула к карману его куртки, пальцы почти нащупали край карты...

Но Деймон среагировал со скоростью разъярённого вампира.

Он мгновенно перехватил её запястье, с силой сжал его и с размаху оттолкнул Эйлин от себя назад!

— Шаг назад! — отчеканил Деймон. Его голос прозвучал как раскат грома в пустой гостиной.

Эйлин пошатнулась, но удержала равновесие.

Деймон смотрел на неё, давясь воздухом. Его глаза тонули в неописуемой боли, но взгляд стал твёрдым, как сталь:

— Твоя человечность не вернулась. Ничего не изменилось. Вся эта сцена, все эти слёзы, разговоры про пирс и мою любовь — это был просто гениальный, скрупулёзно продуманный спектакль. Клаус подослал тебя за картой.

В гостиной повисла тяжёлая, звенящая тишина.

Эйлин стояла в нескольких шагах от него. И на глазах у Деймона вся её растерянная, плачущая, уязвимая мимика мгновенно осыпалась, точно фальшивая штукатурка со стены.

Её бледное лицо превратилось в абсолютно гладкую, вымороженную маску. Эйлин медленно подняла руку, тыльной стороной ладони небрежно вытерла остатки слезы со скулы и тихо, сочно рассмеялась. В этом смехе не было ни грамма человеческого тепла — только ядовитый, торжествующий цинизм.

— Блестяще, Сальваторе, — бархатистым, сочным тоном отчеканила Эйлин, наклоняя голову набок и крутя на пальце серебряный перстень. — Действительно блестяще. Признаться честно, ты продержался дольше, чем я рассчитывала. Я думала, ты отдашь мне этот пергамент ещё во время моих первых слёз у дверей. Твой спасательный комплекс обычно делает тебя куда более слепым.

Деймон сжал кулаки, давясь подступающей к горлу горечью:

— Ты играла со мной. Ты взяла всё самое святое, что у нас было, и превратила это в дешёвую разводку для Клауса.

— А ты ждал от меня открытки с признаниями? — с ухмылкой парировала Эйлин. — Я предупреждала тебя в отеле: не ищи во мне то, чего там нет. Ты сам хотел верить в эту сказку. Я лишь дала тебе сценарий. А теперь отдай мне карту.

— Я не отдам тебе карту, Миллер, — жёстко ответил Деймон. — Ни тебе, ни Клаусу.

Карие глаза Эйлин сузились, в них вспыхнул опасный, хищный огонь:

— О-ууу,если ты не отдашь мне её...тогда я заберу её заберу.

В следующую сотую долю секунды Эйлин сорвалась с места с молниеносной вампирской скоростью!

Она рванулась к нему, выбросив руку вперёд, чтобы вырвать пергамент из его кармана. Деймон уклонился, перехватил её за плечо и с размаху швырнул её в сторону. Эйлин в полёте развернулась, врезалась спиной в массивный дубовый стол, который с треском раскололся под её весом, но тут же легко вскочила на ноги.

Она снова бросилась в атаку. Эйлин наносила быстрые, жёсткие, выверенные  удары, не давая ему перевести дыхание. Деймон блокировал её выпады, перехватывал её руки, пытаясь удержать её на дистанции. Они кружили по гостиной, разрушая всё на своём пути: летели на пол антикварные вазы, сорванные картины, трещала деревянная обшивка стен.

— Зачем, Эйлин?! — во весь голос закричал Деймон, блокируя её очередной выпад и сжимая её запястья. — Зачем ты делаешь это?! Почему ты так слепо сцепилась с Клаусом?! Почему ты готова ползать перед ним и выполнять его грязные поручения?! Твои родители никогда не хотели бы видеть тебя такой!

Эйлин вырвала руку, с размаху ударила его локтем в челюсть, заставляя Деймона отшатнуться к книжному шкафу, и с дикой яростью зарычала:

— Они мне не родители! — во весь голос выкрикнула Эйлин, совершая новый сокрушительный бросок.

Она схватила его за воротник, и они вместе врезались в резную панель у стены. Эйлин впилась взглядом в его глаза, и во время этой жестокой драки из неё вырвалась та самая тайная, глубокая правда, о которой никто вокруг даже не догадывался:

— Ты ничего не знаешь обо мне!Мои настоящие родители  просто вышвырнули меня на улицу ещё младенцем! Они бросили меня, как ненужный мусор! Это семья Миллеров подобрала меня с улицы, пожалела, взяла под свою опеку и вырастила как родную дочь! Они любили меня, а я любила их больше жизни! Но когда Майкл пришёл к нашему дому и сжёг их заживо... В тот день умерла и я!

Эйлин с силой пнула Деймона в живот, отбрасывая его к дивану, и продолжала кричать сквозь рваное дыхание:

— И только Никлаус... Только Ники взял маленькую, сломанную девчонку под свою опеку, когда я осталась одна на дымящемся пепелище! Он стал для меня единственным настоящим отцом! Он вырастил меня, он дал мне силу! Да, но он не успел спасти родителей в тот день — было слишком поздно. Но он подарил мне новую жизнь! И я никогда в жизни не позволю кому-то причинить ему вред! Я не готова терять ещё одного родителя!

Деймон тяжёлым рывком поднялся с пола, вытирая кровь с подбородка. В его синих глазах смешались шок, сострадание и непреклонная решимость.

— Ты думаешь, что я такая жестокая только из-за отключения человечности?! — задыхаясь, выкрикнула Эйлин, наступая на него с горящим взором. — Эта тьма и эта ядовитая ненависть копились во мне с самого детства, когда меня предавали с первых дней жизни! И только Никлаус Майклсон научил меня это контролировать! Он научил меня властвовать над своей тьмой, а не быть её жертвой!

Деймон мгновенно выхватил пергамент из кармана, сделал несколько быстрых шагов к пылающему камину и занёс руку с картой прямо над открытым пламенем.

— Назови мне хоть одну причину, Миллер... — хрипло, давясь воздухом, произнёс Деймон. — Назови мне причину, почему я не должен прямо сейчас бросить эту карту в огонь и превратить всё в пепел?

Эйлин замерла в трёх шагах от него. На её скулах заходили желваки, её карие глаза зафиксировались на пергаменте у самого пламени.

— Я назову тебе две причины, Сальваторе, — тихо, сочным и вымораживающим тоном ответила Эйлин. — Первая: если ты сожжёшь эту карту, Клаус поймёт, что ты уничтожил его единственный шанс вернуть семью. Он не станет просто мстить. Он разорвёт Стефана, он вырвет сердце Елене, он сожжёт этот особняк вместе с твоим братом, а тебя заставит смотреть на их мучения. Ты не защитишь их.

Она сделала один медленный, хищный шаг к нему, её голос упал до манящего полушёпота:

— А вторая причина... потому что ты любишь меня.

Деймон дрогнул. Его рука с пергаментом на секунду застыла над огнём.

Эйлин уловила это мгновенное колебание. На её алых губах расцвела ядовитая полуулыбка. Она начала медленно приближаться к нему, двигаясь с грацией смертоносной пантеры:

— Оу-у-у... Твои эмоции, Деймон... От них ведь так трудно избавиться, верно? Тебе трудно думать, когда твоё сердце разрывается от боли. Тебе трудно принять решение, когда перед тобой стоит женщина, которую ты боготворишь. Я знаю это чувство... Я тоже чувствовала эту адскую человеческую слабость, пока не выключила её.

С этими словами Эйлин незаметно опустила руку за спину, нащупывая стальной короткий клинок.

— Мы ведь с тобой родственные души, Деймон... — промурлыкала она, подходя вплотную.

И в сотую долю секунды Эйлин с размаху выхватила клинок и совершила смертоносный выпад ему в горло!

Деймон среагировал на инстинктах. Он резко откинул голову назад, лезвие клинка с тёмным свистом рассекло воздух в миллиметре от его шеи, лишь слегка задев воротник. Деймон перехватил её руку, сжал запястье, выбивая клинок из её пальцев. Оружие со звоном отлетело в угол.

Они снова сцепились в жестоком поединке. Деймон прижал её к каменной полке камина, но Эйлин извилась, вырвалась и нанесла ему мощный удар коленом.

— Я должна быть умнее,сильнее!— во весь голос зарычала Эйлин, тяжело дыша и наступая на него. — Я должна быть сильнее каждого из вас! Рядом с Клаусом я верну семье Миллер былую славу! Я стану той, кого будут бояться даже Первородные!

Они совершили ещё несколько жестоких разменов ударами. И тут Эйлин решилась на свою финальную актёрскую уловку.

Во время очередного замаха Деймона Эйлин намеренно подставилась. Она сделала вид, что оступилась, потеряла равновесие и с оглушительным, тяжёлым стуком врезалась спиной и затылком в угол массивного дубового кресла.

Она рухнула на пол, прижав руку к голове, и из её груди вырвался такой тихий, естественный, беспомощный стон боли, будто она действительно получила фатальное повреждение. Она замерла на ковре, тяжело дыша и опустив глаза.

И этот трюк сработал. Слепая, неконтролируемая любовь Деймона снова нанесла ему сокрушительный удар в спину.

Деймон, забыв про карту в своей руке, на секунду потерял самообладание. В его  глазах вспыхнул искренний, безумный страх.

— Эйлин?! — во весь голос выкрикнул Деймон.

Он рванулся к ней, наклоняясь и протягивая руки, чтобы помочь ей подняться...

И в этот самый миг Эйлин Миллер взвилась вверх точно раскалённая змея!

Её движения были безупречны. Она с молниеносной скоростью выхватила древний пергамент из его расслабленных пальцев, с сокрушительной силой ударила Деймона ногами в грудь, отбрасывая его на спину на ковёр, и легко перемахнула через разбитое кресло!

— Любой ценой — победа, Сальваторе! — с ослепительным, диким, победоносным хохотом выкрикнула Эйлин, сжимая карту в своих руках!

Деймон упал на спину, давясь воздухом и смотря на неё сокрушённым, раздавленным взглядом. Из его разбитой губы текла кровь, а в душе осталась лишь выжженная пустыня.

Эйлин стояла у дверей гостиной, держа карту в пальцах.. На её скулах горела самая ядовитая чикагская улыбка.

— Помнишь,как ты пытался сыграть со мной в отключение человечности? — сочно, бархатистым тоном отчеканила Эйлин, смотря на него сверху вниз. — Помнишь, как ты радовался своей маленькой победе? Запомни одну простую истину: всё, что ты пытаешься со мной сделать, всегда возвращается к тебе в разы больнее и жестче.

Эйлин развернулась на своих каблуках, хлопнула тяжёлой дубовой дверью и чеканящим шагом покинула особняк Сальваторе.

Деймон остался лежать на ковре среди разрушенной гостиной. Он проиграл этот раунд полностью.

***

Дождь над Мистик-Фоллс окончательно прекратился, уступая место густому, ледяному  туману. Тёмный автомобиль Эйлин бесшушно подкатил к парадному входу особняка Майклсонов.

Она вышагнула из машины, чеканя шаг своими каблуками по влажной плитке. На её бледном лице не осталось ни следа той растерянности или фальшивых слёз, которые она так искуссно демонстрировала в гостиной Сальваторе. Её карие глаза блестели от чистого, ядовитого, бессмертного торжества. В правой руке, сжатой перстнями, покоился свёрнутый пожелтевший пергамент — та самая древняя карта ведьмовского укрытия.

Эйлин вошла в особняк и поднялась на второй этаж, направляясь в кабинет Клауса.

В кабинете уже навели относительный порядок: слуги убрали крупные обломки меблировки, а сам Клаус сидел в уцелевшем кожаном кресле у разогретого камина. В его руке покоился хрустальный стакан с виски, но Первородный гибрид выглядел натянутым, словно струна, в ожидании новостей.

Когда дубовая дверь тихо отворилась и на пороге появилась Эйлин, Клаус мгновенно поднялся во весь рост. Его  глаза вспыхнули нетерпеливым, цепким огнём.

Эйлин сделала несколько медленных, грациозных шагов в глубь комнаты. Без лишних слов она подняла руку и небрежно бросила древний пергамент прямо на полированную поверхность стола перед Клаусом.

Пергамент с сухим шорохом развернулся.

Клаус замер на секунду, смотря на карту, а затем поднял глаза на свою воспитанницу. На его бледных скулах расцвела самая ослепительная, победоносная улыбка.

— Ты сделала это, Эйли... — сочно, с искренним восторгом выдохнул Клаус, подступая к столу и бережно подхватывая пергамент. Он быстро пробежал глазами по древним символам и добавил: — Это именно она. Карта ведьмовского укрытия. Живой ориентир к первому слою защиты Стефана. Ты принесла мне ключ к моей семье.

Клаус поднёс стакан к губам, сделал сочный глоток и с азартом уставился на Эйлин:

— Рассказывай, милая! Не томи. Как наш доблестный спасатель проглотил эту наживку?

Эйлин прошла к бару, налила себе немного виски и опиралась бедром о тёмную стойку. Её бордовый лонгслив подчёркивал тонкую талию, а прямые тёмные волосы ровным шёлком падали на плечи. На её алых губах горела ядовитая чикагская полуулыбка.

В нескольких точных, сочных фразах она изложила Клаусу весь свой безупречно разыгранный спектакль. Она рассказала, как пришла к особняку Сальваторе с фальшивыми слезами, как выдала историю о сломанном чикагском льде после его признания на террасе, и как Деймон, давясь собственной слепой надеждой, впустил её и верил каждому слову. Она описала момент его озарения, их жестокую драку в гостиной и то, как она сыграла беспомощность при падении, выхватив карту из его ослабших пальцев с фразой «любой ценой — победа».

Клаус выслушал её рассказ, прерываясь на громкий, раскатистый, торжествующий смех:

— Какая восхитительная, сокрушительная разводка! Ты не просто забрала пергамент, Эйли. Ты нанесла ему такой ментальный удар, от которого этот сопливый романтик не оправится ещё очень долго! Ты поступила как настоящая Майклсон.

Но затем выражение лица Эйлин чуть изменилось. Её карие глаза выровнялись, а на бледных скулах проступила редкая, глубокая серьёзность. Она сделала небольшой глоток виски и посмотрела прямо на Клауса:

— Во время нашей драки Деймон попытался пристыдить меня. Он заявил, что мои родители никогда не хотели бы видеть меня такой.

Клаус слегка нахмурился:
— И что же ты ему ответила?

Эйлин выдержала короткую паузу, а затем открыла тайну, о которой до сегодняшнего дня не знал никто во всём мире — кроме неё самой и раздавленного Деймона.

— Никто не знал этого, Ники. Даже ты, — тихо, сочным и ровным тоном произнесла Эйлин, смотря в огонь камина. — Семья Миллеров, которых сожжёг Майкл... они не были моими биологическими родителями.

Клаус замер. Его стакан застыл у самых губ, а золотисто-карие глаза искренне зафиксировались на её лице. — Мои настоящие, биологические ублюдки вышвырнули меня на улицу сразу после рождения, — продолжала Эйлин, и в её голосе прорезалась стальная, древняя гордость. — Они бросили младенца как ненужный мусор. Семья Миллеров подобрала меня с улицы, пожалела, обогрела и вырастила как родную дочь. Я любила их больше жизни. Но когда Майкл пришёл в наш дом и сожжёг их заживо... я потеряла семью во второй раз. В тот день настоящая Эйлин умерла на том пепелище.

Клаус смотрит на неё в абсолютной тишине. В его древнем, тысячелетнем, часто беспощадном сердце проскользнула редкая, искренняя, Первородная волна глубокого сочувствия. Сам Клаус веками страдал от предательства и нелюбви собственного отца, и он, как никто другой, понимал эту тупую, выжигающую боль брошенного ребёнка, которому пришлось строить себя из пепла.

— Эйли... — тихо, с нетипичной для него мягкостью проговорил Клаус, сделав шаг к ней.

— А потом появился ты, Ники, — перебила его Эйлин, поднимая на него карие глаза, в которых горела абсолютная, нерушимая верность. — Ты зашёл на то дымящееся пепелище, когда у меня не осталось вообще никого во всём мире. Ты не испугался той тьмы и ядовитой ненависти, которые копились во мне с самого детства. Ты взял сломанную девчонку под свою опеку, ты дал мне силу, дал мне имя, научил контролировать этот огонь и выживать среди монстров. Ты стал для меня единственным настоящим отцом.

Она выпрямилась во весь рост, чеканя каждое слово:

— Я благодарна тебе за то, что ты оказался рядом в тот день. И после того, как я дважды потеряла семью, я не переживу, если что-то случится с тобой. Я никогда не позволю кому-то причинить тебе вред, Ники. Я не готова отдавать ещё одного родителя.

Клаус смотрел на свою воспитанницу, и в его глазах вспыхнула самая настоящая отцовская гордость и редкая, затаённая теплота. Он подступил к ней вплотную, положил свою прохладную ладонь ей на плечо и крепко сжал его:

— Ты больше не одна, Эйли. Ты под моей защитой. И пока я дышу во этом мире, никто не смеет прикоснуться к тебе. За тебя и за нашу семью я сожгу любого, кто встанет у нас на пути.

Эйлин слегка улыбнулась своей роковой чикагской полуулыбкой и подняла бокал:

— У нас есть карта, Ники. Мы вернём эти гробы и растопчем Сальваторе.

Клаус поднёс свой стакан к её хрусталю:
— За наш триумф, милая.

Они чокнулись бокалами в полумраке кабинета. Игра была выиграна, древняя карта находилась в руках Клауса, а Деймон Сальваторе остался эмоционально уничтоженным в своём разрушенном особняке, уступая место новой, ещё более жестокой фазе бессмертной войны.

Также подписывайтесь на мой тгк:eileenmille
там больше про Эйлин и также много совместных фото