Пепел и звезды

Осеннее утро над Мистик-Фоллс казалось выточенным из хрупкого, дымчатого хрусталя. Ледяной ветер гонял по сухой мостовой палые листья, а над крышей особняка Сальваторе кружили вороны, выкрикивая свои хриплые, тревожные вести.

Эйлин подъехала к поместью на своей машине ближе к полудню.

После вчерашней триумфальной победы у домика у озера, где её магический барьер оставил Деймона на морозе с ошеломлённым видом и выбил из него всю спесь, между ними установилось то самое шаткое, но невероятно азартное равновесие. Эйлин чувствовала себя собранной, сильной и полностью контролирующей ситуацию. Она въехала на мощёную площадку перед особняком, заглушила мотор, привычно поправила на бедре портупею с серебряным стилетом и подхватила с пассажирского сиденья кожаную папку с отчётами по передвижению ищеек Изобель.

Однако, едва она переступила порог дома, ее инстинкты охотницы мгновенно натянулись, словно взведённая стальная струна арбалета.

В особняке царила противоестественная, абсолютная тишина.

Обычно в это время из гостиной доносился либо ленивый звон хрустальных бокалов Деймона, либо негромкие, сдержанные голоса Стефана и Елены, обсуждающих защиту города. Но сегодня огромный холл встретил её полумраком. Тяжёлые бархатные портьеры на окнах были плотно задвинуты, свечи в канделябрах не горели, а в воздухе витал странный, сладковатый запах ванили и свежевыпеченного бисквита.

Эйлин замерла у дверей. Её рука плавно скользнула к рукояти ножа под жилеткой.

— Стефан? — тихо позвала она, и её голос эхом отозвался от высоких дубовых панелей. — Деймон? Вы дома?

Она сделала три осторожных, абсолютно бесшумных шага по паркету, продвигаясь к арке центральной гостиной.

И в эту самую секунду пространство вокруг неё буквально взорвалось!

— СЮРПРИЗ! С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ЭЙЛИН! — закричал огромный, оглушительный хор голосов.

В гостиной одновременно вспыхнул яркий свет настенных бра. Из-за диванов и резных шкафов выскочила вся компания: Кэролайн в ярком платье, сияющая Елена с охапкой золотистых воздушных шаров, Бонни, Стефан,Джереми и даже Аларик.

Кэролайн выбежала вперед всех, едва не уронив огромный двухъярусный торт, на котором пылали девять ярких розовых свечей.

— Мы сделали это! — задорно заверещала блондинка, подпрыгивая на месте от восторга. — Ты думала, мы не узнаем, да, Миллер?! Я на прошлой неделе искала в подвале твои кадастровые карты для Стефана и случайно наткнулась на копию старой метрики Миллеров! Там стояла дата — пятнадцатое октября! С днём рождения!

Но ожидаемого смеха, удивления или слов благодарности не последовало.

Эйлин застыла в центре комнаты, словно её с размаху ударили в грудь ледяной плитой.

Папка с документами в её руках судорожно сжалась. Всё её тело сковал глубокий, парализующий, сокрушительный шок. Краска мгновенно сбежала с её лица, сделав скулы смертельно бледными, а в карих глазах, еще секунду назад горевших уверенностью, вспыхнул такой дикий, животный, удушающий ужас, что Кэролайн на полуслове осеклась, замерев с тортом в руках.

Яркие огонёчки свечей отразились в расширившихся зрачках Эйлин. В её ушах мгновенно заблокировались все внешние звуки: голоса друзей, музыка, треск камина. Вместо них в голове со страшным, оглушительным гулом вспыхнул рев пламени и крики умирающих людей.

— Эйлин?.. — тихо, с тревожным виноватым недоумением выдохнула Елена, опустив шары. — Что с тобой?

Эйлин не произнесла ни единого слова. Она не смогла извлечь из перехваченного горла даже вдоха.

Она лишь сделала один судорожный шаг назад, развернулась на каблуках и молча, быстрым, чеканящим, едва ли не беглым шагом ушла по длинному коридору в сторону библиотеки, с глухим, тяжелым стуком прикрыв за собой массивную дубовую дверь.

В гостиной повисла мёртвая, звенящая, виноватая тишина.

— Боже мой... — прошептала Кэролайн, растерянно переводя взгляд с торта на Стефана. — Что я сделала не так? Я просто хотела... я думала, ей будет приятно...

— Что-то не так с датой, — нахмурился Стефан, глядя на закрывшуюся дверь. — Кэролайн, ты уверена, что именно сегодня день рождения?

В этот момент из тени дальнего угла гостиной плавно вышел Деймон. На нем была черная рубашка. В отличие от остальных, на его лице не было растерянности — его  глаза горели глубоким, серьезным и мрачным пониманием. Он видел выражение её лица в ту секунду, когда она посмотрела на горящие свечи. Это был не каприз. Это была древняя, непрожитая трагедия.

— Оставьте её, — ровным, низким тоном произнес Деймон, ставя бутылку на стол. — Я сам с ней поговорю.

— Деймон, может, лучше я? — попыталась шагнуть вперед Елена. — Она девчонка, ей, может, нужна поддержка...

— Я сказал — я сам, — чеканно отреставрировал Деймон, и в его голосе прозвучала такая бескомпромиссная сталь, что Елена бесшумно отступила.

Деймон развернулся и бесшумно пошел по коридору к библиотеке.

***

В библиотеке особняка Сальваторе пахло старым ледерином, воском и прохладным сквозняком из приоткрытого форточного окна.

Эйлин стояла у самого дальнего арочного окна, спиной к дверному проему. Её руки, упершиеся в дубовый подоконник, судорожно, непрерывно дрожали. Она стояла, высоко закинув голову, и торопливыми, рваными, почти судорожными движениями пальцев вытирала горячие, неконтролируемые слезы, которые колючими дорожками катились по её щекам и капали на воротник кофты.

Она услышала его приближение за три секунды до того, как ручка двери бесшумно опустилась.

Особый, знакомый только ему шаг — тяжелый, но абсолютно бесшумный. Пахнущий морозным ветром, дорогим парфюмом и бурбоном.

Деймон.

Эйлин мгновенно сделала глубокий, судорожный вдох, сжав зубы до скрежета, и насильно, с диким усилием воли заставила свое тело выпрямиться. Смахнув тыльной стороной ладони последние влажные следы с ресниц, она осталась стоять к нему спиной , старательно пряча покрасневшие глаза и заговорила ровным, подчеркнуто-сухим, искусственно-деловым тоном, старательно маскируя сорвавшийся, хриплый голос:

— Сальваторе. Если ты пришел по поводу отчётов Изобель, то они в папке на столе. Мы проверили северный сектор. Там пусто. Клаус пока не проявлял активности на границе округа, так что мы можем сосредоточиться на кадастровых...

—Эйлин, — тихо, перебивая её деловой монолог, произнес Деймон.

Он не подошел к письменному столу. На его лице не было ни следа привычной насмешливой маски. Исчез сарказм, исчезла ядовитая ухмылка, которую он носил с самого утра. Перед ней стоял мужчина, чьи глаза были полны глубокого, серьезного и абсолютного сочувствия. Он остановился в двух шагах за её спиной, удерживая дистанцию и не пытаясь Касаться её.

— Эйлин, — мягко проговорил он. — Перестань зачитывать рапорты.

Эйлин судорожно сжала пальцами край подоконника, чувствуя, как деревянный багет въедается в её ладони.

— Я в порядке, Деймон. Просто у меня много работы, а ваши друзья устроили из особняка детскую площадку...

— Ты сбежала из комнаты, где люди пытались подарить тебе немного тепла, — проговорил он низким, бархатистым голосом, сделав ещё полшага к ней. — Ты стоишь спиной ко мне, потому что прячешь глаза. И твой голос дрожит. Не играй со мной в «сурового чикагского охотника». Не со мной.

Эйлин молчала. В библиотеке повисла тяжелая, густая пауза, нарушаемая лишь тихим тиканьем напольных часов.

Защитная стальная броня, которую она возводила годами, которую шлифовала на уроках дяди Генри и укрепляла в боях с вампирами, дал сокрушительную, неизлечимую трещину.

Эйлин медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, вокруг своей оси и встретила его взгляд. На её бледных скулах всё ещё темнели влажные, не успевшие высохнуть следы от слез, а карие глаза смотрели на него с такой глубокой, незащищенной и обнаженной человеческой болью, что у Деймона на секунду перехватило дыхание.

— Я никогда не праздную свой день рождения, Деймон, — прошептала она, и её голос впервые на его памяти сорвался, прозвучав ломано и тихо.

Деймон чуть нахмурился, не сводя с неё внимательного взгляда:

— Почему?

— Потому что именно в этот день погибли мои родители, — выговорила Эйлин, опуская взгляд на свои дрожащие пальцы.

Деймон замер. Вся его фигура одеревенела.

— Мне исполнилось девять, — продолжала Эйлин тихим, сбивчивым шепотом, глядя куда-то сквозь него, в тени своего прошлого. — Утро было прекрасным. Мама испекла пирог, отец подарил мне первый настоящий серебряный стилет... Я помню, как задувала свечи, и мы смеялись. Мы планировали на следующий день поехать за город... на пикник. К тому самому домику у озера. Всё было так хорошо...

Она выдержала паузу, сглатывая горький, душащий ком в горле. В её глазах снова блеснули слезы, но на этот раз она не стала их вытирать.

— А вечером всё превратилось в ад.

Она замолчала, но Деймон не перебивал. Он стоял перед ней — недвижный, молчаливый, превратившийся в слух, готов впитать каждое её слово, какими бы тяжелыми они ни были.

И Эйлин заговорила снова. Ее голос звучал тихо, монотонно, словно она зачитывала приговор из далекого чикагского прошлого:

Вот переписанный фрагмент главы, где Эйлин сама, прямо от первого лица, рассказывает Деймону всю трагедию той ночи:

— Люди кричали на всех этажах, Деймон... В коридоре шестнадцатиэтажного дома пахло гарью, расплавленным винилом и паникой. Дым густыми клубами просачивался из-под закрытых дверей, оседал на стенах и медленно опускался всё ниже, выедая глаза.

Я изо всех сил сжимала мать за руку, а второй цеплялась за рукав отца. Папа бежал впереди, пробивая дорогу сквозь толпу и постоянно оглядываясь.

«Быстрее! Не отставайте!» — рявкал он, перекрывая гул огня.

Но я уже не успевала за их бешеным темпом. Я споткнулась о брошенную кем-то сумку, больно ударилась коленом и едва не упала. Отец подхватил меня на руки, прижав к своей груди.

Мы добежали до лифтового холла. Перед металлическими створками уже бушевала толпа. Люди кричали, толкались, нажимали на вызов и пытались втиснуться в уже прибывшую кабину. Лифт был рассчитан максимум на десять человек, но внутри прижались друг к другу не меньше двенадцати.

«Мы не поместимся!» — прокричала мама, глядя на закрывающиеся створки.

Отец бросил взгляд на лестничную клетку. Оттуда уже тянуло чёрным, непроглядным чадом, и слышался треск рушащихся конструкций. Путь вниз по лестнице был отрезан.

Лифт снова остановился на нашем этаже. Створки разошлись. Внутри стоял стон.

«Пропустите ребёнка!» — гаркнул отец, силой вталкивая меня в узкую щель между людьми.

Кабина была забита до предела. Воздуха не хватало. Люди внутри ругались, пытались выставить руки, чтобы двери не зажали их.

Мать присела на корточки у самого порога лифта, схватила меня за плечи и заставила посмотреть себе в глаза.Она сказала,чтобы я поехала вниз.Они пообещали мне,что спустятся вслед за мной и мама отдала мне свою цепочку,прося,чтобы я никогда ее не снимала.

Последнее, что я запомнила — это лицо матери, искажённое болью, и глаза отца, скрывающиеся за пеленой наступающего дыма.

Двери захлопнулись. Кабина дёрнулась и пошла вниз.

А через три секунды где-то вверху, на нашем этаже, прогремел глухой, страшный взрыв. Электричество погасло. Лифт со скрежетом застрял между четвёртым и третьим этажами, но через несколько минут спасатели смогли вручную разжать двери и вытащить детей.

Мои родители так и не вышли из здания...

Эйлин на секунду перевела дыхание, сглотнув подступивший ком, и тихо продолжила:

— Потом я сидела на подножке машины скорой помощи, поджав ноги к груди.

На мои плечи было накинуто колючее серое одеяло. Вокруг снували врачи, полицейские, пожарные... Зарево пожара всё ещё освещало ночное небо Чикаго.

Женщина-фельдшер в синей куртке присела рядом со мной на корточки,она спрашивала как меня зовут.

Я смотрела прямо перед собой. Губы мои были плотно сжаты. В ушах всё ещё стоял гул взрыва. Я знала, что должна сказать своё имя. Должна назвать фамилию родителей. Но из горла не вылетало ни звука. Шок просто сковал связки.Она спрашивала где мои близкие и кто может меня забрать,но я молчала.

Фельдшер устало вздохнула, поднялась на ноги и покрутила головой, обращаясь к коллеге и не взначай назвала меня молчаливой,потому что я не отвечала ни на один из вопрос.

Она сделала паузу, глядя на Деймона:

— Это прозвище бросили случайно, без злого умысла. Никто не хотел обидеть осиротевшего ребёнка. Но в тот вечер слово «Молчаливая» прижгло моё сознание глубже, чем раскалённое железо.

Эйлин умолкла.

История окончилась, но в библиотеке особняка Сальваторе казалось, всё ещё витал запах того чикагского дыма, расплавленного винила и гари.

Эйлин стояла, опустив голову. Влажные дорожки на её щеках высохли, оставив лишь легкое покраснение кожи. Она сделала глубокий, ровный вдох, принудительно возвращая себе привычный, стальной контроль.

Деймон смотрел на неё. В его  глазах больше не было ни капли той дистанции, которую он привык выстраивать со всем миром. В них горела абсолютная, беспредельная, тёмная человеческая боль за эту девочку, которая несколько лет носила в себе этот ад и научилась молчать, чтобы просто выжить. Он сделал шаг к ней, его ладонь дёрнулась, желая обнять её за плечи, притянуть к себе и закрыть от всего этого мира...

Но Эйлин быстро отступила на шаг назад, восстанавливая личное пространство.

Она вытерла ладонью уголок глаза и посмотрела на него — снова сухо, строго и собранно.

— Пойди к ним, Деймон, — тихо, но твёрдо проговорила Эйлин. — Пойди и скажи... скажи, что ничего устраивать не нужно. Объясни им как-нибудь. Что у меня много дел, что я уехала... придумай любую чушь.

Деймон сжал челюсти, но кивнул:

— Хорошо.

— И ещё... — Эйлин подхватила с дивана свою жилетку и папку с документами. На её губах проскользнула слабая, самоироничная и холодная улыбка. — Забудь всё, что я тебе только что рассказала. Забудь, что я плакала. В последнее время я стала слишком сентиментальной. Это абсолютно профессионально неприемлемо.

Она не стала ждать его ответа.

Эйлин обошла его по широкой дуге, даже не взглянув на него больше, плавно открыла дубовую дверь и молча покинула библиотеку.

***

Эйлин вела машину на автомате. Её пальцы в замшевых перчатках сжимали руль так сильно, что костяшки побелели, а в ушах всё ещё стоял гул собственного рваного дыхания.

Она выехала из особняка Сальваторе, едва дыша. Позади остались смущённые взгляды Елены, застрявшая с тортом Кэролайн и тихий, виноватый полумрак библиотеки. Но главное — позади остался Деймон. Его глаза, полные страшной, темной человеческой боли и неподдельного сочувствия, жгли её сознание сильнее, чем раскаленное железо. Она впервые полностью раскрыла перед ним свою самую глубокую рану. Выложила наружу всю ту чикагскую гарь, которую носила под сердцем.

Припарковав машину перед домом, Эйлин заглушила двигатель.

На поляне царила абсолютная, звенящая тишина. Лишь редкие порывы ветра с озера взъерошивали темную гладь воды да шумели верхушки старых сосен.

Эйлин вышла из машины. Она двигалась медленно, подчёркнуто спокойно. Взяла с сиденья свою куртку, заперла дверцу, поднялась по деревянным ступеням крыльца и вошла в дом.

Внутри пахло сухой древесиной, вербеновым отваром и холодным камнем печи.

Она сделала два шага по прихожей, аккуратно повесила куртку на деревянный крючок, поставила на пол сапоги... и остановилась посреди пустой гостиной.

Тишина дома навалилась на неё всей своей тяжестью.

И в этот самый секундант стальная, безупречная броня чикагской охотницы Миллер, которую она удерживала изо всех сил последние два часа, окончательно и безвозвратно рухнула.

Губы Эйлин задрожали. Из её груди вырвался судорожный, рваный, ломаный вдох, перешедший в глухой тихий всхлип. Она прижала ладонь ко рту , чувствуя, как стены комнаты плывут перед глазами.

Слезы, которые она так сурово заставляла себя прятать от Деймона в библиотеке, прорвали плотину. Они хлынули из её глаз горячими, неконтролируемыми ручьями, капая на зеленый воротник рубашки и на деревянный пол.

Эйлин прошла в спальню на первом этаже. Её ноги подкашивались.

Она подошла к старому дубовому комоду, дрожащими пальцами выдвинула тайную нижнюю секцию и достала оттуда небольшую деревянную рамку.

Это был портрет её родителей. Единственная фотография, которую её дядя Генри успел спасти из чикагских архивов. На ней Томас и Марта Миллер стояли на фоне того самого озёрного сруба: отец обнимал мать за плечи, оба улыбались открытой, счастливой улыбкой, а на переднем плане маленькая девятилетняя Эйлин смеялась, держа в руках букет лесных ромашек.

Эйлин прижала портрет к груди.

Она опустилась прямо на холодный деревянный пол у кровати, поджав колени к подбородку, и дала волю своей многолетней, невыплаканной боли.

— Папа... мама... — прошептала она в пустую комнату, и её голос утонул в глухих сокрушительных всхлипах.

Она плакала так, как не плакала с девяти лет. За потерянное детство. За сгоревший дом. За прозвище «Молчаливая», которое прижгло её жизнь. За дядю Генри, за бесконечную войну с вампирами и за то, как сильно ей не хватало их тёплых рук в этот холодный осенний день.

Так прошло больше часа. Постепенно рыдания утихли, сменившись сухими, редкими вздохами. Невыносимая усталость и эмоциональное истощение окончательно обессилили её.

Эйлин так и осталась лежать на кровати, не выпуская портрет из рук. Её ресницы слиплись, дыхание выровнялось, и она погрузилась в тяжелый, безсновидный сон.

Она проснулась от того, что сквозь полудрёму уловила посторонний звук.

Это был не шум ветра и не треск сосновых веток.

К дому приближались автомобили. За окном прокатился басовитый, знакомый гул сразу двух мощных двигателей, а фары прорезали полумрак спальни яркими золотистыми полосами.

Эйлин мгновенно вздрогнула, открывая глаза. Охотничьи инстинкты сработали раньше, чем сознание полностью вернулось. Она аккуратно отложила портрет родителей на подушку, поднялась с кровати и провела ладонями по лицу. Глаза припухли, щеки горели от высохших слез, но в теле больше не было той дикой, раздирающей боли — внутри образовалась странная, звенящая чистая тишина.

Она поправила рубашку, натянула жилетку и выбыла в гостиную.

За окном на поляне затормозили две машины: синий седан Елены и чёрный «Камаро» Деймона.

Эйлин открыла тяжелую дубовую дверь и вышла на крыльцо.

Ледяной вечерний воздух мгновенно обжёг её горячее лицо. Над озером сгущались тёмно-синие сумерки, а на траве уже проступала первая белая инестая корочка.

Из машин высыпала вся компания: Кэролайн, Елена, Бонни и Стефан. В руках у них не было никаких коробок с шариками, не было пафосных подарков или праздничной атрибутики. Вместо этого они выгружали из багажника широкие тёплые пледы, корзины с провизией, свежий хлеб, фрукты, термосы с горячим чаем и деревянные раскладные стулья.

Первой к крыльцу подошла Кэролайн. На блондинке был тёплый вязаный свитер, а её обычно сияющее лицо выражало глубокое, искреннее смущение и вину.

— Эйлин... — тихо, осторожно начала Кэролайн, останавливаясь у первой ступеньки и глядя на неё снизу вверх. — Прости нас. Пожалуйста, прости. Мы... мы не знали. Мы вели себя как полные идиоты там, в особняке.

Елена подошла ближе, вставая рядом с Кэролайн и мягко накрывая ладонью перила крыльца. В её тёмных глазах читалось тепло и сочувствие.

— Мы не хотели лезть в твои воспоминания, Эйлин, — тихо проговорила Елена. — Деймон вернулся в гостиную и... он объяснил нам всё. Про то, почему ты не празднуешь этот день.

Эйлин чуть заметно сжала пальцами край своей жилетки, но молчала, внимательно слушая подруг.

— И мы подумали... — подхватила Кэролайн, и в её голосе прорезалась тёплая нежность. — Мы не будем устраивать никаких громких вечеринок, никаких свечей, торов и дурацких шаров. Но мы не могли оставить тебя одну в этот вечер. Мы решили устроить тот самый пикник, Эйлин. На берегу озера. С простым чаем, пледами и тишиной. Тот пикник, который вы планировали с родителями много лет назад.

Эйлин замерла. Её дыхание перехватило.

Она смотрела на лица Кэролайн, Елены, Стефана и Бонни, и огромный тяжелый камень, давивший на её грудь с самого утра, окончательно растаял. В этом жесте не было фальши. Это было чистое, беззаветное человеческое тепло — то самое, про которое она успела забыть за годы одинокой охоты.

— Кстати, — тихо добавила Кэролайн, слабо улыбнувшись, — это Деймон предложил сделать именно так. Он сказал, что если мы действительно хотим быть твоими друзьями, мы должны не праздники устраивать, а дать тебе ощущение дома.

Эйлин невольно перевела взгляд за их спины.

У тёмного «Камаро», припарковано на краю поляны, стоял Деймон.

На нём была привычная чёрная кожаная куртка. Он не подходил к компании, не участвовал в разговоре и держался в стороне. Его синие глаза внимательно наблюдали за Эйлин сквозь вечерние сумерки.

Эйлин сделала глубокий вдох, переводя взгляд обратно на девочек, и её губы тронула слабая, искренняя и очень тёплая улыбка.

— Спасибо вам, — тихо проговорила Эйлин, спускаясь на одну ступеньку ниже. — Вы... вы удивительные. Давайте устроим этот пикник.

Кэролайн и Елена счастливо вздохнули, мгновенно подхватывая пледы и корзины, и побежали к берегу озера вместе с Бонни и Стефаном. Стефан помогал расстилать широкие шерстяные покрывала прямо на сухой траве у самой воды, а Бонни доставала из термоса чашки, наполняя их дымящимся чаем с корицей и чабрецом.

Эйлин сделала ещё шаг по траве, собираясь помочь им, но в этот момент уловила звук закрывающейся дверцы машины.

Она повернула голову.

Деймон не шёл к берегу. Он спокойно обошёл свой «Камаро», открыл водительскую дверь и уже собирался сесть в салон. Он выполнил свою задачу: привёз друзей, организовал для неё пикник и теперь собирался молча уехать, не мозоля ей глаза своим присутствием.

Эйлин на секунду замерла.

Внутри неё вспыхнул странный, сладкий и невыразимо тёплый импульс. Она развернулась и быстрыми, решительными шагами пошла через поляну к его машине.

— Сальваторе! — громко окликнула она его, перекрывая шум озерного ветра.

Деймон замер, удерживая руку на открытой двери «Камаро». Он медленно повернулся к ней. На его лице не было привычной ядовитой ухмылки или пафоса. Его взгляд был абсолютно спокойным, глубоким и удивительно чутким.

Эйлин подошла к нему вплотную, останавливаясь в полушаге от капота.

— Ты куда собираешься? — нахмурившись, спросила она. — А ты почему не остаёшься?

Деймон лениво опёрся локтем о крышу машины, глядя на неё сверху вниз. В его синих глазах проскользнула едва заметная, мягкая ухмылка.

— В последнее время между нами всё слишком трудно и натянуто, Миллер, — тихо, сочным бархатистым тоном проговорил Деймон. — Векторы сбиты, подвалы, барьеры на крыльце... Ты тратишь слишком много сил на войну со мной.

Он выдержал короткую паузу и добавил ровным, честным голосом, в котором не было ни грамма фальши:

— Тебе нужно отдохнуть, Эйлин. По-настоящему. Напитаться теплом. И тебе нужно отдохнуть в том числе... от меня. Побудь с ребятами. Без моего сарказма, без подколов и без наших вечных разборок.

Эйлин смотрела на него, и в её карих глазах застыл нескрываемый, глубокий шок.

Деймон Сальваторе — эгоистичный, импульсивный, привыкший брать от жизни всё, что хочет — прямо сейчас добровольно уступал. Он отступал в тень ради её спокойствия. Он отдавал ей этот вечер, давая ей то самое личное пространство, о котором она так часто твердила, и защищая её от собственного тяжелого присутствия.

Это было проявлением такой глубокой, зрелой и бескорыстной заботы, какую она не видела от людей уже много лет.

Эйлин сделала шаг к нему вплотную.

— Деймон... — тихо шепнула она.

— Мм?

— Ты дурак, Сальваторе, — с нежной, трепетной улыбкой прошептала Эйлин. — Но это... самый лучший подарок на день рождения, который ты только мог мне сделать.

И прежде чем Деймон успел что-либо ответить или вставить очередную колкость, Эйлин встала на цыпочки.

Она подняла руки, аккуратно опустив пальцы на его прохладные плечи, наклонилась и медленно, нежно, бесконечно трепетно поцеловала Деймона в щёку.

Её тёплые губы задержались на его скуле на две долгие, оглушительные секунды. От неё пахло росой, вербеной и тем самым чаем с корицей, а её дыхание обожгло его кожу.

Деймон замер.

Его пальцы, сжимавшие край двери «Камаро», мгновенно одеревенели. Его  глаза расширились, а сердце — то самое бессмертное, твёрдое сердце, которое он прятал за тоннами яда — пропустило мощный, сокрушительный удар.

Эйлин плавно отстранилась.

Она посмотрела на него прямо, открыто, и в её карих глазах больше не было ни капли той ледяной стены, которую она выстраивала между ними. Там горели благодарность, тепло и то самое незащищенное доверие, за которое он был готов сжечь весь этот город.

— С днём рождения, Эйлин Миллер, — с низкой, искренней нежностью проговорил Деймон, чуть заметно улыбнувшись ей в ответ.

— Прощай, Сальваторе, — шепнула она. — До завтра.

Деймон коротко кивнул ей, сел за руль «Камаро» и завел мотор. Восьмицилиндровый двигатель привычно рыкнул, машина плавно развернулась на поляне и унеслась по лесной тропе в сторону города, увозя его в тёмную осеннюю ночь.

Эйлин стояла на поляне, провожая взглядом красные габаритные огни его машины, пока они полностью не скрылись за поворотом соснового леса.

На её щёке всё ещё витал аромат его парфюма и морозного ветра, а в душе впервые за десять  лет наступил абсолютный, долгожданный и глубокий покой. Она развернулась и спокойным, легким шагом пошла к берегу озера, где её ждали друзья, тёплые пледы и горячий чай.

У самой воды, на деревянном помосте и сухой траве, уже горел небольшой, аккуратный костер в чаше для барбекю. Сухие сосновые шишки и дубовые поленья с приятным пощелкиванием выбрасывали в темнеющее небо снопы золотистых искр. Вокруг огня были расстелены широкие клетчатые пледы из мягкой шерсти.

— Эйлин! Иди к нам! — тихо, но тепло позвала Елена, маша рукой.

Охотница поправила кофту и медленно подошла к компании.

Никто не смотрел на нее с жалостью. Не было тех тяжелых, неловких взглядов, которых Эйлин так опасалась после своего побега из особняка Сальваторе. На лицах друзей читалась только открытая, искренняя радость и уютное спокойствие.

— Держи, — Бонни протянула ей большую керамическую кружку, от которой поднимался ароматный, густой пар. — Это чабрец, мята и немного корицы. Я наложила маленькие чары, чтобы чай в кружке не остывал, пока ты его не допьешь.

— Спасибо, Бонни, — Эйлин приняла кружку, обняв ее обеими ладонями. Приятное сухое тепло мгновенно разлилось по замерзшим пальцам.

Она опустилась на края пледа рядом с Еленой. Стефан сидел чуть позади, обнимая Елену за плечи и подкидывая в чашу костра сухие ветки. Кэролайн устраивалась с противоположной стороны, раскладывая на деревянном подносе аккуратные сэндвичи с индейкой, свежие яблоки и домашнее печенье.

— Я сама его испекла, — почти шепотом, с легким смущением произнесла Кэролайн, пододвигая поднос к Эйлин. — Никакого сахара сверху, как ты любишь. И с орехами. Без всяких праздничных надписей. Просто... печенье.

Эйлин взяла одно, ощущая, что оно еще теплое, и чуть заметно улыбнулась:

— Ты потрясающая, Кэролайн.

Блондинка с облегчением выдохнула, накрывая свои колени подол свитера, и заулыбалась во весь рот:

— Я просто очень старалась.

Они сидели в тишине несколько минут. Костер тихо потрескивал, роняя пламя на темные угли, а темная гладь озера тихо плескалась о деревянные сваи помоста. Над деревьями зажглись первые осенние звезды — яркие, крупные, похожие на рассыпанные по бархату алмазы.

— Наш отец всегда говорил, что у озера звезды кажутся ближе, — тихим, но ровным голосом произнесла Елена, глядя на воду. Она сжала пальцы Стефана, лежащие на ее плече. — Когда они с мамой привозили нас с Джереми на причал, мы укрывались точно такими же пледами. Отец учил нас искать Созвездие Медведицы, а мама всегда заваривала какао в старом синем термосе...

Елена повернулась к Эйлин, и в ее карих глазах отразился огненный отблеск костра.

— Первое время после их гибели... я ненавидела ездить к воде, — честно призналась Елена. — Мне казалось, что если я приеду сюда и буду улыбаться, я предаю их память. А потом Стефан помог мне понять: наши родители хотели бы, чтобы мы жили. Чтобы мы помнили их не в момент трагедии, а в те секунды, когда они были счастливы вместе с нами.

Эйлин смотрела на Елену, чувствуя, как внутри расправляется тугой узел многолетней боли.

Елена понимала её лучше, чем кто-либо другой в этом городе. Они обе потеряли семьи в огне и катастрофах, обе остались один на один с жестким миром, но Елена смогла сохранить в себе свет — и теперь делилась им с Эйлин.

— Мой отец... — тихо начала Эйлин, и все за столом мгновенно замерли, внимательно слушая ее. Это был первый раз, когда она добровольно говорила о семье без стального тона охотницы. — Мой отец Томас был ужасным поваром.

Кэролайн тихо тиснула в кулак, а Стефан сдержанно улыбнулся.

— Серьезно, — уголок губ Эйлин дёрнулся вверх, а взгляд ушел в воспоминания. — Каждый раз, когда мама уходила на дежурство в клинику, папа пытался приготовить нам ужин. Он всегда жёг яичницу. Всегда! В нашем доме постоянной шуткой было то, что пожарные Чикаго приедут к нам не из-за вербены или монстров, а из-за отцовских тостов.

— И ты все равно это ела? — с улыбкой спросила Бонни.

— Я обильно поливала это кетчупом и делала вид, что это лучший шедевр чикагской кухни, — ответила Эйлин, и на ее щеках впервые за день появился тёплый, живой румянец. — А мама, когда возвращалась, смеялась и заставляла нас двоих мыть гору подгоревших сковородок. Она заводила радио, и они с папой танцевали прямо на маленькой кухне... в пижамах, с мыльной пеной на руках.

Стефан качнул головой, его взгляд стал очень тёплым:

— Они любили тебя, Эйлин. Это видно по тому, как ты бережешь их память.

— Да, — тихо соглашалась Эйлин, делая глоток дымящегося чая. — Любили. И я... я сегодня вспомнила их именно такими. Танцующими на кухне. А не в том коридоре.

— И это самое главное, — мягко сказала Бонни. Ведьма протянула руку над костром, и по ее ладони пробежала искра. Снопы огненных искр над чашей вдруг плавно закружились в воздухе, словно маленькие золотые светлячки, вырисовывая над их головами затейливые пламенные узоры.

— Бонни! Это невероятно красиво! — ахнула Кэролайн, поднимая голову к небу.

Искры тихо кружились под шумящими кронами сосен, освещая мягким янтарным светом лица ребят. Они пили чай, делятся простыми историями из школы, шутили о нелепых городских праздниках Мистик-Фоллс и впервые за долгое время не думали о Древних вампирах, проклятиях и надвигающейся опасности.

Эйлин сидела среди них, укутанная в тёплый плед.

Она смотрела на огонь, на танцующие искры Бонни, на счастливое лицо Елены, прижавшейся к Стефану, и ощущала, как холодок одиночества, который съедал ее изнутри последние девять лет, окончательно отступает.

У неё больше не было дома в Чикаго. У неё не было родителей. Но у нее появились люди, которые были готовы приехать на берег озера в осенний мороз, привезти горячий чай и печенье только для того, чтобы она не оставалась одна в свой самый тёмный день.

А где-то там, в городе, был Деймон — человек, который организовал всё это, а сам молча уехал в ночь, чтобы подарить ей этот покой.

Эйлин сжала в кулаке серебряную цепочку матери на шее, посмотрела на звезды и тихо прошептала про себя:

«Спасибо, папа. Спасибо, мама. У меня всё будет хорошо».

Именно в этот момент короткий, резкий звук прорезал покой озёрного берега.

Из кармана куртки Стефана раздался механический звонок телефона.

Стефан чуть нахмурился, доставая аппарат. На экране мигало имя: Деймон.

— Да, Деймон? — ответил Стефан, поднимаясь с пледа и отходя на пару шагов в сторону, чтобы не нарушать умиротворённую атмосферу.

Но голос Деймона в динамике звучал настолько громко, отчётливо и натянуто, что его услышали все.

— Стефан, сворачивайте ваш идиллический пикник, — чеканно, без тени привычной иронии произнёс Деймон. — У нас проблема. Ищейки Изобель и колдуны Джонаса Мартина засекли движение у старой фермы Миллеров-Локвудов на северном хребте. Они ищут вторичные дневники Джонатана Гилберта и древний талисман. Я уже еду туда, но мне нужна подстраховка.

Стефан мгновенно выпрямился, его взгляд стал строгим и собранным.

— Мы поняли. Будем через десять минут.

Елена и Кэролайн переглянулись. Покой моментально испарился, уступив место привычной, тревожной реальности.

— Я еду с вами, — отчеканила Эйлин, сбрасывая с плеч плед и мгновенно поднимаясь на ноги. Её карие глаза вспыхнули привычным, стальным огнём чикагской охотницы.

— Эйлин, ты уверена? — осторожно спросила Елена, поднимаясь вслед за ней. — У тебя был слишком тяжёлый день...

— Это земли моих предков, Елена, — перебила её Эйлин, уже натягивая кожаную жилетку и проверяя натяжение арбалетной тетивы. — И если ищейки Изобель ищут там архивы Миллеров, я буду первой, кто встретит их с арбалетом в руках.

***

Северный хребет встретил их непроглядной тьмой и запахом прелой хвои, сырости и заброшенного человеческого жилья.

Старая ферма Миллеров-Локвудов стояла на отшибе, среди покорёженных временем сухих деревьев. Центральным строением здесь был огромный, двухэтажный деревянный сарай XIX века с покосившейся крышей, сгнившими балками и тяжелыми дубовыми воротами.

Когда машина Стефана затормозила у края леса, Деймон уже был там. В полумраке его черная кожаная куртка казалась сливающейся с тенями.

— Они внутри, — тихо сказал Деймон, когда группа подошла к нему. — Двое наёмников и один из колдунов Изобель. Спешат. Перерывают старый сундук на нижнем уровне.

— Бонни, Кэролайн — держите внешний периметр, — распорядился Стефан. — Деймон, мы с тобой зайдем с центрального входа. Эйлин...

— Я проверю боковой сектор и верхний ярус, — отрезала Эйлин, не давая ему договорить. — Там находится старый архивный сундук Генри.

Она скользнула в тень боковой стены сарая быстрее, чем братья успели возразить.

Эйлин бесшумно открыла узкую техническую дверь в задней части амбара. Внутри было темно, пахло сухим старым сеном, пылью и трухой. В центре просторного зала у деревянного сундука действительно копошились трое мужчин в тёмных штормовках, подсвечивая себе тусклыми фонарями.

Эйлин ступила на деревянный настил, поднимая укороченный арбалет...

И в эту самую секунду сработала засада.

Это были не просто ищейки — это была профессионально расставленная магическая ловушка.

Едва Эйлин сделала шаг к центру помещения, над её головой вспыхнули древние руны. Тяжёлая дубовая дверь за её спиной с оглушительным грохотом захлопнулась! Внешний стальной засов с сухожильным щелчком опустился на место, а сверху на ворота наложилась тёмная, вибрирующая сфера защитных чар колдуна.

Эйлин мгновенно развернулась, навалившись плечом на дверь, но та была заблокирована намертво.

— Чёрт! — вырвалось у неё.

В тот же миг один из наёмников, заметипотерю контроля, со страху швырнул горящую керосиновую лампу прямо в кучу сухой соломы у стены!

ВСПЫШКА!

Сухое, вековое дерево и прелая солома вспыхнули мгновенно, точно пропитанные порохом. Огонь со страшным, гудящим рёвом взвился к самому потолку, охватывая деревянные балки, перекрытия и выходы. Черный, густой, ядовитый дым за секунду заполнил всё пространство сарая, выедая глаза и перекрывая доступ к кислороду.

Наёмники в панике выбили противоположное окно и выскочили наружу, но Эйлин оказалась отрезанной в углу у запечатанного главного входа.

Снаружи раздались дикие, отчаянные удары в дубовые ворота.

— ЭЙЛИН! — закричал голос Стефана, нанося страшный удар по дереву, но магический барьер колдуна сдерживал даже вампирскую силу. — Эйлин, ты слышишь нас?!

— Эйлин,выбивай окно ! — изнемогая от страха, визжала Кэролайн. — Перебей крепление арбалетом!Делай что-нибудь!

— Бонни, сними заклятие с дверей! — гремел голос Деймона, в котором слышалась закипающая, дикая, смертоносная паника. — Сними его прямо сейчас!

Но Эйлин их больше не слышала.

Вид стеной встающего пламени, оглушительный треск сгорающих дубовых балок и густой, чёрный дым, заполняющий лёгкие, сокрушили её сознание.

В ней мгновенно, с дикой разрушительной силой включилась посттравматическая паническая атака.

Все её навыки охотницы, её тренировки, её серебряные стилеты и выдержка испарились за долю секунды. Стены горящего сарая в её глазах размылись.

Она больше не была взрослой, сильной девушкой в Вирджинии.

Ей снова было девять лет.

Она снова стояла в Чикаго, в дымящемся коридоре шестнадцатиэтажного дома. В её ушах стонал металл лифтовой шахты, мама натягивала ей на шею цепочку, а отец силой вталкивал её в закрывающиеся створки...

— Папа... — задыхаясь, прошептала Эйлин.

Её ноги подкосились. Арбалет со звоном выпал из обессилевших пальцев на горящие доски.

Эйлин сползла по деревянной стене в самый угол, поджав колени к груди и судорожно обхватив голову руками. Её тело сотрясала мелкая, безудержная дрожь. Она не могла сделать выстрел, не могла подняться, не могла даже закричать — её горло сковал тот самый чикагский шок.

—Эйлин,черт тебя возьми!—кричал по ту сторону двери Деймон.-Помоги нам тебя спасти.Толкай дверь.

Дым забивал лёгкие, выжигая остатки кислорода.

Перед глазами Эйлин, сквозь пляшущие языки огня и падающие сверху горящие балки, вспыхнул короткий, стёртый флешбэк из далекого прошлого:

В следующий миг наступила тишина.

Пропал треск огня. Исчез удушливый запах гари. Пропал страх.

Эйлин медленно открыла глаза.

Она всё ещё находилась в сарае. Но это был совершенно другой сарай. Здание больше не горело. Сквозь щели в старых дубовых досках пробивались длинные, теплые, золотистые лучи летнего солнца. В воздухе меланхолично кружились мелкие пылинки, пахло сухим клевером, согретым деревом и лесной свежестью.

Эйлин поднялась на ноги. На ней не было повреждений, её одежда была чистой, а дыхание — ровным и легким.

— Где я?.. — тихо произнесла она в пространственную тишину.

— В месте, где время ненадолго берет паузу, — раздался в ответ мягкий, бархатистый и очень теплый женский голос.

Эйлин быстро повернулась на звук.

У массивного деревянного столба в центре амбара, опираясь на него плечом и скрестив руки на груди, стояла молодая женщина. На ней была стильная тёмная кожаная куртка, светлые волосы спадали каскадом на плечи, а на лице играла невероятно добрая, понимающая и чуткая улыбка.

Эйлин мгновенно подобралась, опустив руку к бедру, но ножен там не было.

— Кто ты? — строго спросила Эйлин. — Как ты здесь оказалась? Это чары Бонни?

Девушка тихо, искренне рассмеялась. В её смехе было столько света и жизни, что Эйлин невольно ослабила защиту.

— Меня зовут Лекси, — мягко представилась блондинка, сделав пару шагов к ней по солнечному полу. — Алексия Брэнсон. Я... скажем так, давний друг семьи Сальваторе. В основном Стефана. Но и Деймону я в свое время испортила немало нервов, пытаясь вытащить из него остатки человечности.

Эйлин смотрела на неё с глубоким недоумением. Она никогда не слышала этого имени, но от этой девушки исходила такая абсолютная, нерушимая аура безопасности, что страх окончательно отступил.

— Лекси... — повторила Эйлин. — Я умерла? Пожар... я сгорела?

Лекси подошла ближе, останавливаясь в шаге от неё, и её тёплые карие глаза посмотрели на Эйлин с безграничным сочувствием.

— Нет, Эйлин. Ты не умерла. Но ты была очень близко. Твоя детская травма едва не забрала тебя сегодня. Ты позволила огню снова победить тебя внутри твоей головы.

— Я не могла двигаться... — прошептала Эйлин, опуская взгляд. — Я снова стала той девятилетней девочкой.

— Я знаю, — Лекси мягко положила прохладную ладонь на её плечо. — Но твое время еще не пришло, Эйлин. У тебя впереди слишком много неоконченных дел. И есть один конкретный  вампир с ужасным характером, который прямо сейчас сходит с ума от страха за тебя.

Эйлин вскинула на нее взгляд:

— Деймон?..

— Деймон, — улыбнулась Лекси. — Он совершает глупости, он совершает ошибки, но ради тебя он готов пройти сквозь любой ад. Не сдавайся, Эйлин. Возвращайся. Живи.

Пространство солнечного амбара начало медленно размываться, тая в золотистом свете.

— Погоди! — выкликнула Эйлин. — Я ещё увижу тебя?

Лекси лишь тепло подмигнула ей, отступая в свет:

— Возможно. Но надеюсь, очень нескоро. А теперь — дыши!

Сознание вернулось к ней с ослепительным, рваным, спасительным вдохом. Эйлин судорожно выгнулась, открывая глаза и жадно глотая морозный ночной воздух.

Она лежала на свежей траве у берега озера, недалеко от своего дома. Пожар, сарай, колдуны — всё это осталось позади. Рядом не было ни Елены, ни Кэролайн, ни Стефана. Лес погрузился в глубокую, предрассветную тишину.

Эйлин села на траве, тяжело дыша. В её горле и грудной клетке витало странное, приятное, глубокое тепло. Лёгкие, ещё минуту назад сожжённые ядовитым дымом, были абсолютно здоровы. На коже не осталось ни единого ожога. В её венах пульсировала чужая, невероятно мощная, обогащенная древней магией сила, закончившая процесс регенерации.

Кровь вампира.

Эйлин медленно поднялась на ноги. Голова слегка кружилась, но тело было полным сил. Ей нужно было движение. Ей нужно было ощутить свежий ветер, чтобы окончательно стереть остатки чикагского кошмара.

Она прошла вдоль берега озера.

В сотне метров от дома, у самой воды, на потемневших деревянных мостках сидела одинокая фигура.

Деймон.

На нём была привычная чёрная кожаная куртка. Он сидел, обняв согнутое колено одной рукой, и молча смотрел на тёмную, неподвижную гладь озера. Его плечи были напряжены, а вся фигура выражала то самое молчаливое, глубокое одиночество, которое он так тщательно скрывал от всего мира.

Эйлин подошла ближе. Её шаги по мокрой траве были бесшумными, но Деймон, конечно же, уловил её присутствие. Он не повернулся, не подпрыгнул, лишь чуть сжал пальцы на колене.

Эйлин ничего не сказала. Она просто подошла к нему, плавно опустилась на прохладную траву рядом и села, поджав ноги и глядя на воду.

Пауза затянулась на целую минуту. Слышно было только тихое плескание озерной волны о деревянные сваи.

— Кто спас меня из огня? — тихо, сдержанно спросила Эйлин, не поворачивая головы.

Деймон достал из кармана плоский речной камень и лениво запустил его по воде. Камень сделала три звонких скока и канул в глубину.

— Тебе не обязательно это знать, — ровным, глухим тоном ответил Деймон, избегая её взгляда. — Главное — ты дышишь. А остальное — не твоя забота.

Эйлин чуть заметно приподняла угол губ. Она знала правду. Знала, чья кровь исцелила её легкие, но не стала давить на него.

Деймон выждал пару секунд, а затем медленно откинулся назад и лёг прямо на прохладную траву, закинув руки за голову и уставившись в бесконечное, тёмное небо, усыпанное миллионами осенних звёзд.

— Знаешь, Миллер... — тихо, с низкой бархатистой интонацией проговорил Деймон. — Когда ты живёшь полтора века, Земля под ногами начинает казаться слишком скучной. Люди суетятся, строят дома, горят, воюют... А вот небо над головой не меняется вообще.

Эйлин посмотрела на него. В полумраке ночи его профиль казался четким, выточенным из тёмного гранита.

Не произнося ни слова, Эйлин тоже легла на траву рядом с ним.

Они лежали плечом к плечу на мокрой, пахнущей хвоей земле, устремив взгляды в звёздную бездну.

— Посмотри вон туда, — Деймон приподнял руку, указывая пальцем в сторону трёх ярких звёзд. — Пояс Ориона. В 1860-м я доказывал Стефану, что эти звёзды расположены в форме гигантской винной бутылки. Он спорил со мной три недели. Убеждал, что это охотник.

Эйлин не удержалась и тихо, искренне рассмеялась:

— Стефан был прав. Это Орион-охотник. У тебя просто везде мерещится алкоголь.

— О, поверь мне, Миллер, если бы греки знали толк в хорошем алкоголе , они бы назвали это созвездие в честь лучшего тавернщика Афин, — усмехнулся Деймон.

— А вон та группа звёзд слева? — спросила Эйлин, указывая чуть выше.

— Это Кассиопея, — ровно ответил Деймон. — Древняя царица, которая была слишком хвастливой и самоуверенной. За что боги привязали её к тронному креслу и заставили кружиться вниз головой.

Эйлин повертела головой, разглядывая рисунок:

— Звучит как отличная идея для твоего наказания за вчерашний день.

Деймон тихо, сочно рассмеялся — низко, тёпло, без грамма фальши.

— Ты неисправима, Миллер. Даже под звёздным небом ищешь способ меня наказать.

— Это моя работа.

Они снова умолкли. Но это молчание больше не было холодным. Оно было наполнено удивительным, почти космическим уютом, взаимным теплом и тем самым доверием, которое невозможно было сломать ни пожарами, ни временными барьерами.

Эйлин лежала на спине, слушая его ровное дыхание. Внутри неё всё горело от принятого решения. Она больше не хотела бежать. Не хотела выстраивать стены.

Эйлин повернула голову набок, разглядывая его лицо в полумраке звёздного света.

— Деймон? — тихо позвала она.

Деймон повернул голову к ней. Его глубокие синие глаза оказались в нескольких сантиметрах от её лица.

— Что?

— Обещай мне кое-что, — прошептала Эйлин, смотря ему прямо в глаза.

— Слушаю.

— Обещай, что ты закроешь глаза и полностью забудешь то, что я сейчас сделаю.

Деймон чуть приподнял бровь, и в его глазах вспыхнул странный, напряжённый азарт.

— Обещаю, — тихо ответил он.

Эйлин не стала медлить.

Она плавно перевалилась на бок, приподнялась на локте, нависая над ним, опустила ладонь на его твёрдую грудную клетку и нежно, трепетно поцеловала Деймона прямо в губы.

Это был короткий, невероятно глубокий и нежный поцелуй. Её тёплые губы задержались на его губах на две секунды.

И сразу после этого Эйлин резко отстранилась.

Деймон застыл.

Ровно три секунды Деймон лежала недвижно, широко открытыми синими глазами глядя на её лицо, на её припухшие губы и на ту обнажённую человеческую нежность, которая горела в её карих глазах. В его груди что-то окончательно, безвозвратно переломилось.

На четвёртую секунду Деймон действовал.

Его сильная ладонь молниеносно взвилась вверх, опустившись на затылок Эйлин и запуская пальцы в её тёмные волосы. Вторым движением он притянул её к себе с такой неистовой, безудержной, сокрушительной страстью, что у Эйлин прервалось дыхание.

Деймон снова впился в её губы.

Это был поцелуй, в котором сгорели все их прошлые обиды, все барьеры, все сорванные интимные попытки и весь страх её потерять. Деймон целовал её жадно, глубоко, с голодным рыком, притягивая её гибкое тело к себе и переворачивая их так, что Эйлин оказалась под ним на мягкой, пахнущей хвоей траве.

Эйлин не стала сопротивляться. Она стонала ему прямо в губы, обвивая его шею руками и отвечая на его поцелуй с той же дикой, безоглядной страстью, заставляя весь этот тёмный мир вращаться вокруг них двоих.