VIII

Проснувшись на следующий день со страшной болью в голове, я не сразу поверил в реальность того, что меня окружало. Я точно помнил, как уснул в полном одиночестве в том грязном баре. А как оказался в совершенно незнакомом мне доме — не знал совсем.

Резкая пульсирующая боль разбудила меня. Я поднялся, и сразу заподозрил неладное, ощутив под локтями необычайно мягкий вельвет, а под спиной и головой — кучу подушек. Ещё и укрыт был пледом. Я помотал головой, будто пытаясь стрясти с себя остатки сна и алкоголя.

Это была гостиная, метражом раза в два больше, чем наш номер. На стенах дорогие виниловые обои, пол блестел от чистоты. Посередине главной стены — огромный камин, на нём модный телевизор и куча фотографий в рамках. На столике, отодвинутом к краю разложенного дивана, куча девчачьих журналов и скромная газета. Куча книг на больших полках, едва ли не во всю стену. Окна большие, завешены шёлковыми шторами, за ними ярко-зелёные кусты. Красиво.

В воздухе висели медовые нотки нарциссов, они сочетались с густым пряным ароматом лилий. Было тепло, но не жарко — гостиную недавно проветривали. Я прекрасно понимал, что нужно бежать. Это всё было слишком хорошо, чтобы достаться так просто, пусть и всего на одну ночь, в которую я себя не помнил. Я встал, осмотрел себя — ни следов вырезанных почек, ни пропажи одежды или содержимого карманов не обнаружил. Только кеды куда-то делись, но это понятно — кто в обуви на кровать лезет?

Любопытство, однако, победило: я подошёл к камину, глянул на фотографии. Большая часть цветные. Семейные. Молодой мужчина с женой и двумя детьми-близнецами. Он тёмный, кареглазый и русый, у неё глаза как небо голубые, и волосы золотистые в аккуратном пучке. Дети в аккуратной одежде, причёсанные, мальчик и девочка. Кареглазые, светленькие. Дочка на руках отца, сын — у матери. На некоторых фото детей было трое. Ещё один мальчик выглядел как третий близнец. Где-то появлялся, видимо, его отец. А где-то и мать. Кудрявая рыжая девушка, сильно младше остальных взрослых, низенькая и полная. Осознание накрыло волной. Я не мог, просто не мог поверить в то, что видел собственными глазами.

«Доброе утро, Перри», — услышал я из-за спины. Резко обернулся. Герр Мейстер стоял в дверном проёме в своём домашнем халате, но всё такой же ухоженный и статный, как в костюме. Он назвал меня по имени, данному мне при рождении. Я догадывался о том, что знал этого человека когда-то очень давно, но... Вот настолько? Я даже не стал поправлять его — пусть зовёт как хочет, но объяснится.

— Доброе... Как я... Как вы...?

— Меня попросили тебя забрать.

— Кто? Мой отец?

— Какой ты догадливый.

Герр Мейстер вальяжно прошёл вглубь гостиной, поставил свою кружку кофе на журнальный столик и, удобно устроившись в большом мягком кресле, включил телевизор. Я сел на край разложенного дивана и продолжил сверлить Мейстера взглядом. Тот смотрел эту скучную передачу про здоровье с явно наигранным интересом — он ждал вопросов с моей стороны, и я был готов их задать.

— Как давно вы меня знаете?

— С рождения. Мы с твоим отцом стали друзьями тогда, когда были так же юны, как ты. Потом семьями дружили. Вы с близнецами тогда совсем маленькими были. — Он не смотрел ни в телевизор, ни на меня. Никуда не смотрел. Он вспоминал.

— Вообще ничего не помню...

— А я помню. Помню, как твоя мама... Долорес, кажется? Собирала ягоды у нас в саду, рисовала картинки для книжек, которые я вам писал. Они с моей Мари были лучшими подружками. И мы с твоим отцом на рыбалку ходили постоянно.

— А потом?

— А потом мне пришлось уехать из ГДР. Дети остались с женой. Что было дальше — не знаю, понятия не имею, почему вы больше не общались.

— Мой отец... Он здесь?

— Нет.

— Почему он попросил вас меня забрать, а не... забрал сам, не знаю?

— Этого я тебе сказать не могу. Всё, что я знаю, это то, что он переживает за тебя.

— Переживает? За меня? Речь точно о моём отце?

— Я не посвящён в ваши семейные разногласия. Меня попросили забрать тебя — я это сделал. — Герр Мейстер ненадолго замолчал, а после перевёл тему: — Чай? Кофе? Может, ты голоден?

— Кофе, если можно...

Он ушёл, видимо, на кухню, а я замотал руки в плед, чтобы ненароком чего не стащить. В груди распирало чувство... нужности? Отец, крывший меня благим матом, позаботился о том, чтобы я переночевал не в том зловонном баре, а здесь... Так, значит, он там был. Он ведь точно приехал за мной. Но почему сам не забрал? Почему не воспользовался возможностью, пока она у него была?

Мимо гостиной прошла Ханна. Она взглянула на меня косо, раздражённо поджала губы. В блестящем розовом халатике, обнажающем её тонкие ножки, она казалась совсем хрупкой. Видимо, искала отца. Неловко. Складывается ощущение, что я однажды настолько выведу её своим присутствием, что она всё расскажет отцу. Конечно, я этого боялся. Да она могла это сделать прямо сейчас, пока Мейстер заваривал мне кофе. Просто ужасно.

Когда он вернулся мало того что с прекрасно пахнущим свежезаваренным кофе, так ещё и с тарелкой блинов со сгущёнкой. Аккуратно локтем отодвинув стопку дочкиных журналов, он поставил её передо мной, вручил мне чашку и сел в кресло. Лицо его обрело задумчивый, серьёзный вид.

— Перри, — обратился он ко мне слегка дрожащим голосом, — ты же был там в день, когда Хайнца убили?

— Я... Да. — У меня сердце пропустило удар. Я прекрасно понимал, к чему всё идёт. — Мы не были друзьями. У нас были конфликты иногда. Но... Но если бы я знал, я бы вмешался.

— Я не сомневаюсь, что ты хороший. Просто расскажи, как всё было. Уже столько лет прошло, а я до сих пор не знаю, что именно случилось с моим сыном.

— Да всё как обычно было... Просто девчонку не поделили. Подрались. Он упал так неудачно... Виском об ступеньку ударился. Это то, что я помню. Крики стояли на всю школу — нам-то, конечно, было интересно, что происходит. Все смотрели. Скорую вызвали сразу, но она не успела. Столько крови было...

Меня передёрнуло. Воспоминания были жуткие. В тот день я впервые увидел смерть.

— Учителя старались не говорить об этом, да и мы молчали. По Ханне это сильно ударило, её никто не трогал. Хайнц... Был хорошим. Правда.

— В этом я не сомневаюсь... — лёгкая тоска в его глазах говорила о том, что Мейстер уже смирился с потерей сына. — Что значит «её никто не трогал»? А до этого трогали?

Я проговорился. Сам не заметил, как почти выдал себя. Только что герр Мейстер назвал меня хорошим, и вот я выпалил, что знал об издевательствах над его дочкой. Я пытался выкрутиться:

— Над ней подшучивали.

— По поводу чего?

— Внешности... — я сам понимал, насколько сейчас смешно звучат эти слова. — Нет, она... Ваша дочь красотка... Но они были глупыми детьми.

— Она рассказывала, — лицо герра Мейстера ещё больше помрачнело. — Помнится, и твоя дама принимала в этом участие. Про тебя Ханна не говорила, но я подозреваю, что ты тоже.

Я виновато опустил голову, без слов соглашаясь. Был страшно виноват перед ней. Мейстер потягивал из своей кружки давно остывший кофе. Смотрел куда-то мимо меня. О чём-то думал.

— Ты представился другим именем, — заметил он.

— Я его поменял.

— Зачем же? Чем тебе Перри не угодило?

— «Ярл» для меня значит намного больше.

— И что же оно значит?

Я задумался. Это знание хранилось глубоко внутри и шло со мной в ногу, но я никогда не проговаривал, даже самому себе, что именно значило моё собственное имя. Начал издалека:

— Вы знаете, кто такие ярлы?

— Вожди германо-скандинавских племён, да.

— Раньше это было моим прозвищем. Я всегда был лидером в своей компании. К тому же, мама норвежка.

— Вот почему она хотела назвать тебя Пелле?

— Ну да. Отцу оно показалось жеманным.

— И... Наверно, главное в этом всём то, что я пишу истории про викингов.

— Про викингов?

— Да. Лет с четырнадцати любил всю эту скандинавскую тему. Писал истории, песенки, руку набил на них. Да и сейчас про это пою.

— Эти истории... Остались у тебя?

— Ну... Да. Блокнот валяется где-то в сумках.

— Я бы хотел прочитать.

— Я постараюсь принести в следующий раз.

Я скромно вытянул блин, сложил его в треугольник и мокнул в сгущёнку. На фоне постоянного голода что угодно показалось бы пищей богов, но он правда был дико вкусным. Мама такие же пекла. А горячий кофе, налитый не в кусок вонючего картона, а в красивую стеклянную чашечку, не казался слишком дешёвым даже для такого как я.

— Я отвезу тебя. Где живёшь?

— Я... В мотеле. Ну, где порт. Там пару кварталов от университета пройти надо.

— Хм... Знаю такое место, — произнёс Мейстер, и я удивился. Что такому человеку делать в том районе?

— У Ханны сегодня выходной?

— Нет, просто пары позже начинаются. Обычно мы в это время уже выезжаем, но сегодня ей особенно лень собираться.

Или она кое-кому не рада. Мы ещё и поедем вместе... Я как на иголках сидел. Ханна могла в любой момент рассказать. Что бы тогда случилось? Пошёл бы её отец в полицию? А меня могут вообще привлечь, спустя столько-то лет? Если могут, то он, наверно, сделает всё, чтобы это произошло. Как я буду в тюрьме? Мне всего двадцать, вся жизнь впереди, и за решёткой. Просто потому, что был тупым.

Мейстер улыбнулся, глядя мне за спину. Я рефлекторно обернулся, но тут же опустил взгляд. В гостиную сунулась Ханна, только наполовину. Всё ещё в халате, с мокрыми волосами, на лице маска какая-то. Он поднялся, она мотнула головой, мол, сиди. Устроилась на самом краю дивана, искоса глядя на меня и явно показывая, насколько я весь ей отвратителен. Дыхание задерживала, отвернулась — типа я вонял.

Конечно, она, вся такая из себя Барби, фея, нимфа, не знаю, воплощение чистоты и изящества, не могла делить гостиную с кем-то вроде меня. Я не хотел мешать их семейной идиллии. К тому же, давно уже не курил. Вышел в коридор, осмотрелся в поисках входной двери. Веранда была маленькая, зад пристроить некуда, поэтому я, на ватных ногах, облокотился на перила, сунул сигарету в зубы, поджёг её и затянулся. В зажигалке уже почти не осталось жидкости.

Одиночество моё длилось недолго: дверь скрипнула. Думал, Мейстер вышел, покурить, не знаю. Но нет. Ханна почти по стенке меня обошла. Сумка её будто перевешивала, она с трудом её тащила. Это не была её вещь, не то, с чем она ходила на учёбу, скорее старая одежда, которую нужно было отвезти родственникам. Или что-то в этом роде. Но она тащила её в одной руке. Во второй были ключи от машины.

— Помочь? — предложил я.

— Сама справлюсь, — ответила Ханна раздражённо.

Её хрупкие ноги в тоненьких тапочках шли по дорожке из камней к автомобилю. Она не выглядела так, словно собиралась сесть за руль. Скорее выполнить просьбу отца, пока тот допивает свой утренний кофе. Интересно, были ли у неё права? Бросив сумку рядом с автомобилем, она сунулась в него, вставила ключ, повернула — завела, как я понял. Как человек, ничего не понимающий в машинах. После Ханна взялась обеими руками за сумку и перебросила её на переднее пассажирское сиденье, слегка наклонившись.

Подол её короткого халата так приподнялся, что было видно бельё. Я тут же отвернулся. А она, почувствовав неловкость своего положения, отдёрнула его. Я видел краем глаза, как она обернулась, посмотрела на меня, готова накричать. Думала, наверно, что я уставился, как последний придурок. Но я не смотрел. У меня была любимая девушка, а другие меня не привлекали. Такое движение было определённо неловким, но ни разу не сексуальным. Для меня.

В дом вернулась так же, по стенке, максимально далеко от меня. Я курил минут пять. Потом просто стоял, ловя ветер лицом. Достаточно долго, как для времени, проведённого в тишине без любого намёка на деятельность. Решил вернуться в дом. Кто знает, сколько ещё Мейстеры собираться будут.

Только я зашёл, и меня обрызгали чем-то, пахнущим лилиями. Рефлекторно закрыл лицо руками, и только принюхавшись понял, что это не перцовка, не газ, а дезодорант. «Ты жутко воняешь», — обосновала Ханна свой поступок. Я кивнул и вернулся в гостиную. Благо дверь в неё была открыта, и мне не пришлось заглядывать в разные комнаты, чтобы найти её.

На диван садиться уже было неловко. Будто я мог испачкать его своим грязным телом, и Ханне придётся потом сидеть на этом смердящем вельвете. Господи, до чего же я докатился... Мейстер читал газету — моё отсутствие в доме и существование где-то рядом его ничуть не смущало. Припав спиной к стене, я судорожно ощупывал карманы, молясь всему, во что не верил, чтобы руки сами собой не стащили какую-нибудь ценность. А их здесь было много.

Ханну больше не видел до того самого момента, когда герр Мейстер поднялся из своего кресла, поставил чашку на столик и оставил меня одного. А после вернулся уже в своём костюме, умытый, приятно пахнущий, с портфелем. Ханна вышла за его спиной, косясь на меня, одетая так, будто уже была юристом. В аккуратной блузочке, в юбке-карандаш, на каблуках. Волосы в пучке, закреплённые заколкой с розой.

Я открыл переднюю пассажирскую дверь — на сиденье лежала сумка, слишком большая, чтобы я мог взять её на колени и ехать там. Пришлось сесть на заднее и стеснять Ханну. Я сжался как мог. Напряжение давило на мозг, и думать о чём-то, кроме события пятилетней давности, было просто невозможно. Пытался смотреть в окно, рассматривать городские пейзажи, семейный район, в котором жил герр Мейстер, но не мог разглядеть ничего интересного.

Запах лилий уже был противен. Не только потому, что его было слишком много, но и потому, что я понимал — мне влетит за это. Эмма опять начнёт ревновать, опять будет возмущаться, скандалить, плакать. А мне придётся на коленях перед ней ползать, чтобы она меня простила. Просто потому, что Ханна обрызгала меня своим дезодорантом. Если бы она не шастала возле меня, ей бы и не воняло. А если бы я не бухал, то не пришлось бы мешать ей ходить по собственному дому, как ей того захочется.

На её сведённых коленях лежала папка. Титульный лист было отчётливо видно. Исследовательская работа студентки второго курса, Ханны Э.Р. Мейстер на тему: «Правовые последствия объединения Германии». Конституционное право. Охренеть, они пишут такие работы? Реально что-то исследуют?

— Пап, — обратилась к Мейстеру Ханна, — если его умыть... Ты же можешь сказать, что он твой практикант?

— Почему бы и нет?

— Меня? — удивился я.

Ханна хотела, чтобы я был на защите? Зачем? В очередной раз продемонстрировать своё превосходство? Будто я мог усомниться.

— Тебе хватит полчаса? У Ханны защита в час.

— Я... Я не могу.

— Почему?

— Просто не могу.

Я понимал, что если пойду с Мейстерами, Эмма меня бросит. Хотя мне было безумно интересно, я не мог позволить себе ставить на кон наши отношения.

— А если я поговорю с твоей девушкой? — спросил он. Я насупился. Ханна сверлила меня взглядом.

— Наверно... Наверно смогу.

— Хорошо. Возьмёшь с собой паспорт.

Оставшийся путь прошёл в напряжении. Ханна перечитывала свою работу, а я старался не дышать, чтобы не вызывать её раздражения. Да вообще не напоминать о том, что я здесь. Зачем ей было моё присутствие? Чтобы я чувствовал себя ещё более ущербным на её фоне? Чтобы снова получил по морде от её придурка-парня?

Чем ближе мы были к университету, тем чаще билось моё сердце. Конечно, я переживал, я не мог не переживать. Хотелось, чтобы это всё просто закончилось, чтобы Эмма не отпустила меня. И скорее всего не отпустит. Я буду с ней и с друзьями, мы хорошо проведём время вне стен Гамбургского университета.

Каблук Ханны коснулся подошвы моей кеды. Я сдвинул ноги. Она хотела со мной поговорить о чём-то, но упорно делала вид, что это не так. Что я ей просто отвратителен. Возможно, так и было, и это не отменяло её желания. Что она собиралась сказать? Чтобы я исчез из её жизни? Да я-то в целом не против. Только это сложно, когда у нас с её отцом относительно близкое общение.

Автомобиль остановился, и я сразу выскочил из него. Ощущение неловкости и отвращение к самому себе сдавливали горло. Я торопился, едва на красный не бросился на глазах у толпы людей и под колёса проезжающих по перекрёстку машин. Меня, кажется, даже трясло. Если Эмма учует этот запах, точно убьёт меня.

Я дёрнул ручку номера, мир перед глазами уже плыл от того, насколько быстро я здесь оказался. Молился, чтобы он оказался не заперт. К счастью, пока только Эмма и проснулась. Спала ли она вообще? Может, переживала? Ждала меня всю ночь?

Только дверь скрипнула, она глянула на меня полными обиды и слёз глазами и отвернулась. Я хотел её обнять, очень хотел, но понимал, что если подойду настолько, что она учует запах, всё станет только хуже. Поэтому сначала я зашёл в ванную, быстро ополоснулся, волосы высушил её феном, старым, едва работающим, который она спрятала в тумбочке под раковиной на всякий случай. Не представляю, что бы я делал, если бы та девка и его стащила.

Вернувшись, молча, будто ничего такого не произошло, принялся искать рубашку с брюками. Вроде что-то было глубоко в сумке. Они, правда, оказались смятыми, но гладить было уже некуда — натянул так.

— Куда ты собрался? — срывающимся голосом спросила Эмма.

— Тебе нужно поговорить с Мейстером.

— Зачем?

— Он всё объяснит. Прости. Если бы я мог позвонить вчера, я бы позвонил. Ты, наверно, переживала.

— Я переживаю. Ярл, что с тобой?

— Говорю же, Мейстер объяснит. Одевайся.

Она не стала спорить — накинула мою старую футболку, просто первое, что под руку попалось, натянула штаны. А после вытащила что-то, что я не видел, поскольку стоял к ней полубоком, из сумки и подошла ко мне со спины. Я вздрогнул, ощутив, как зубья расчёски пробираются сквозь мои растрёпанные кудри. Со всей нежностью рук Эммы это даже неприятно не было. Я осматривал себя в зеркало, поправлял воротник, пуговицы. А она тянулась обнять меня за пояс. Она заботливо вложила паспорт мне в карман.

Я охотно принимал её ласки. Так соскучился... Времени было не так много — наши пальцы переплелись, и я потянул Эмму к входной двери. Мы вышли, она заперла её моим ключом, свой ребятам оставила, чтобы не зажарились там, пока мы будем не в номере. Мы вместе подошли к лавочке неподалёку у кофейни — герр Мейстер ждал нас там. Ханны в автомобиле не было. Уже в университете, наверно. Эмма села рядом с ним, а я отошёл подальше — покурить.

До меня долетали только обрывки фраз. Мейстер обещал, что присмотрит за мной. Уверял, что мне будет полезно послушать, как выступают с рефератами. Обещал, что не допустит, чтобы его дочь становилась чьей-то любовницей, и мне если что по голове за неё, Эмму, настучит. Казалось, её он своей невероятной харизмой и умением разрядить обстановку не только успокоил, но и слегка развеселил. Проходя мимо меня, Эмма чмокнула меня в щёку и сказала: «Удачи». А я, улыбнувшись, помахал ей, будто виделись последний раз за день.

Вернувшись к герру Мейстеру, я сразу же задал вопрос, один из наиболее меня мучивших:

— Вы не сказали ей, что произошло этой ночью?

— Только то, — герр Мейстер затушил бычок и бросил его в урну, — что тебе было плохо, и меня попросили тебя забрать.

— А кто именно попросил — не сказали?

— Нет. Это не моё дело. — Он взглянул на часы. — Пойдём, время уже.

И вот он... Как сказочный дворец, громадный и изящный, был совсем вблизи. Его двери открылись перед нами. Господи, я бы никогда в жизни не подумал, что окажусь здесь. Внутри. Что буду идти мимо этих стройных белых колонн и любоваться огромным золотым куполом здания. Сразу на входе герр Мейстер показал охраннику корочку. Я задумался. Точно, он же говорил, что литературу здесь преподаёт. Как я мог забыть? Я передал ему паспорт, он что-то сказал. Охранник записал, и мы пошли дальше.

— Разве так можно? — спросил я. — Ну, я же, по сути, никто, и меня никто не приглашал...

— Можно, если у твоего знакомого преподавателя есть друзья в управлении.

— Это же незаконно.

— Может быть. Но пока никто не знает, и всех всё устраивает, мы можем этим пользоваться.

— А вам я здесь зачем?

— А тебе неинтересно?

— Интересно, конечно...

— Перри, — обратился герр Мейстер и тут же исправился: — Ярл. Прошу прощения, привычка. Если тебя куда-то зовут — иди и не думай о том, почему позвали. Тебе же полезно будет узнать побольше о разных сферах жизни. Ты же будущий писатель, а писатель это человек, который разбирается во всём.

Коридоры были огромны, звуки наших шагов распространялись по ним эхом, нарушающим тишину. Почему никого не было? Все уже собрались в аудитории? Не только же её группа здесь учится, так почему так пусто? Собственно, если писатель это человек, который знает всё, то я должен знать и это.

— Почему здесь никого нет?

— Сессия. Экзамены в разные даты, вот и так пусто. Кто-то досрочно сдаёт, вот и гуляют.

— Они хоть иногда отдыхают?

— Каникулы дважды в год. Рождественские и майские. В моё время и этого не было.

Ну, теперь я чуть менее завидовал тем, кто здесь учится. Сидеть в такую жару в душных аудиториях, наверно, отвратительно. Ещё и лекции скучные писать. Хотя в коридорах было прохладно. А потом наступил черёд лестниц, и я понял, что бежать было не лучшим решением. Ноги не успели отдохнуть, и каждая из тысячи ступенек ощущалась невыносимой. Мне будто лет пятьдесят сверху накинули. Стыдно признать, герру Мейстеру приходилось останавливаться и ждать меня.

Аудитория была огромной. Длинные столы рядами поднимались, тоже по ступенькам. На подъёме с кафедрой стояла Ханна, что-то поправляла на стенде со своим исследованием. На неё и на её фигуру в обтягивающей одежде пялились столько парней, что аж мне неловко было. А какими же длинными и стройными казались её ноги на высоких каблуках... Герр Мейстер прошёл мимо дочки, стараясь её не отвлекать, к старому-старому преподавателю.

Наполовину лысый профессор в старомодном костюме, увидев его, поднялся, губы у него с трудом поднялись в улыбке, немного разгружая серьёзное лицо. Очки сползали по большому носу к самому его кончику. Герр Мейстер пожал ему руку, по-дружески поздоровался. Профессор окинул меня взглядом.

— Мой подопечный, — сказал Мейстер. — Писателем будет. Ярл Мортенсен.

— Александр Шмидт, — протянул мне руку профессор. Я дружелюбно улыбнулся и пожал её.

— Приятно познакомиться.

— Ваша Ханна, — заговорил герр Шмидт снова с Мейстером, — превзошла мои ожидания. Надеюсь, вы, герр Мейстер, не будете против, если я украду у вас звание её научного руководителя? С её умом и интересом к актуальным проблемам мы скоро выйдем на Берлин, а там и до международных конференций недалеко.

— Я буду только за, герр Шмидт.

Он так гордился своей дочкой. Мой отец мной никогда не гордился. Да и не за что было, я ни в чём не был лучше других.

Мельком глянув на Ханну, я заметил, как она ищет кого-то в толпе студентов. Тогда и самому стало интересно. Девчонки, с которыми она гуляла в сквере, сидели на первых рядах. А вот её парня не было. Либо я его не замечал. Но если мы оба искали взглядом именно его, то это значило только то, что он не пришёл. Её это, кажется, даже не расстроило. Скорее смутило или подтвердило её мысли о нём. Просто отвратительно.

За передней партой посередине сидели члены комиссии. Одно место было свободно — очевидно, для герра Мейстера. Я сел позади. Он обернулся ко мне и попросил: «Слушай внимательно и после выступления задай хотя бы один вопрос». Я кивнул. Даже предположить не мог, что я спрошу, но просьбу выполнить хотел, так что настроился слушать внимательно.

Пока защита не началась, в аудитории было шумно. Студенты болтали между собой, члены комиссии что-то обсуждали, а мы с герром Мейстером молчали. Ханна смотрела на отца с теплотой, а он, кажется, улыбался ей, всем своим видом поддерживая. Она не выглядела взволнованной: каждое её движение казалось выверенным и спланированным. Её доклад лежал на кафедре, она стояла за ней, такая низенькая, перечитывала его, и спина у неё оставалась идеально ровной, а сама Ханна — величественной под стать учебному заведению. Будто его для неё строили.

Звонок обозначил начало защиты. В аудитории повисла тишина, Ханна припала к трибуне и произнесла: «Уважаемые члены комиссии, уважаемая аудитория... Тема моего научного исследования...» Голос у неё совсем чуть-чуть дрожал, но по речи было понятно, что она знает, о чём говорит.

А я не понимал. Нет, я, конечно, помнил, как по новостям показывали все эти договоры, падение Берлинской стены, вся страна гуляла. Но с правовой точки зрения я был безграмотным быдлом. Миниатюрная красотка на высоких каблуках совершенно обыденно, без единой запинки, повествовала про обретение суверенитета, правопреемство, унификацию правовой системы, люстрацию, социальные и культурные последствия поглощения ГДР со стороны ФРГ не как студентка, а как учёный. Я слушал как завороженный. Даже о вопросах забыл, мне просто было интересно.

Кто бы мог подумать, что за этой красивой обёрткой скрывается не сознание стереотипной блондинки, а научный ум? Как же много дорог ей было открыто с её очарованием, обаянием и интеллектом... Профессора передо мной одобрительно кивали седыми или лысыми головами, что-то записывали. Герр Мейстер особенно выделялся на их фоне своей густой русой шевелюрой. Как же он гордился своей дочерью. После того, как Ханна окончила выступление, настал черёд вопросов.

Члены комиссии задавали самые базовые, вроде: «Почему вы выбрали эту тему?», «почему ваша тема актуальна?» А мне-то что спрашивать? Человеку, который абсолютно не разбирается? Ханна отвечала так, будто зубрила ответы всю ночь. Никто не мог усомниться в её подготовленности. Герр Мейстер даже не стал меня дёргать, чтобы я что-то спросил. Казалось, ему было достаточно. Стоит ли говорить о том, что ей поставили высший балл?

Ханна заняла место рядом со мной и ещё час мы слушали чужие выступления. А после звонка она элегантно покинула аудиторию. Мы с герром Мейстером — чуть за ней. В коридоре уже она скинула туфли и села на лавку, уставшая, но довольная.

— Ты молодец, — тепло сказал герр Мейстер. — Тортик будешь?

— Спрашиваешь, — усмехнулась Ханна.

— Тогда я пойду, хорошо? Или мне подождать?

— Иди, пап. Я недолго.

Он ушёл. И я собирался. Но что-то заставило остановиться. Садиться рядом не хотелось. Казалось, после полутора часов в аудитории, мой зад принял форму квадрата. Поэтому я припал спиной к стене и просто наблюдал за жизнью университета за большим окном. Я хотел задать Ханне вопрос, и далеко не по теме её исследования. Но всё никак не мог подобрать слов. Не хотел опять отпугнуть. Ханна заговорила сама. Смерив меня взглядом снизу вверх, слегка печальным и отчасти задумчивым, она произнесла:

— Ты, наверно, всё это время думал, почему я попросила папу взять тебя?

— Да ты ещё и экстрасенс, — отшутился я.

— Ничего не вышло.

— Что ты имеешь в виду?

— Что я позвала тебя для того, чтобы ты помог мне решить проблему с одним человеком, который очень любит распускать руки. Но он сегодня не пришёл.

— Алекс? И какого хрена он не пришёл?

— Не знаю. Наверно, не хотел, чтобы я ущемляла его тем, что «какая-то там блондинка» умнее него, не вылезающего из архивов и работающего с первого курса. Это то, почему я хочу всё закончить.

— Вот как... И... Я должен был защитить тебя от него, если бы он набросился?

— Да. Ты виноват передо мной, и ты бы не смог не помочь, — почти отчитывающим тоном напомнила она.

— Могла бы сразу сказать...

— Ты можешь притвориться моим парнем?

Вопрос поставил меня в ступор. Насколько это вообще адекватно? Не в рамках наших с Эммой отношений, а в целом? Я помотал головой.

— В этом я тебе помочь не могу.

— Почему?

— У меня есть девушка, и я её очень люблю. Она и без того в последнее время очень ревнует к тебе. Если я прикинусь твоим парнем, она точно меня бросит.

— А если я с ней поговорю?

— Она тебя на хуй пошлёт.

— Понятно... Пойдём на улицу, — позвала она, доставая из сумочки пачку сигарет.

Мы вышли за территорию университета — там нельзя было делать то, за чем мы вообще покинули его прохладные стены. Она закурила, и я за компанию.

— Слушай... Ты недавно дала номер одному чуваку в клубе, — начал я.

— Какому именно?

— Пирс Торрес. Он же представился?

— Это который американец? Да, припоминаю. Это не мой номер, — отрезала Ханна.

— А чей?

— Откуда я знаю? Случайный набор цифр, просто чтобы он отвалил. Так и что с ним?

— Он мой друг. Я поговорю с ним, и он тебе поможет, — предложил я.

— Нет. Боже, я не хочу общаться с кем-то вроде него. С тобой, когда ты плюс-минус умытый, хотя бы не стыдно рядом стоять.

— Ты Пирса не знаешь просто.

— И не хочу.

— Почему друзей не попросишь?

— Потому что у меня их нет.

— Оу... Ну... Слушай, я попробую поговорить с Эммой. В крайнем случае, опять же, просто попробуй с Пирсом. Он хороший, правда.

Ханна пожала плечами. А я чувствовал себя адвокатом дьявола. Нет, Пирс, конечно, не был плохим человеком, но в последнее время вёл себя как отвратительный друг. По отношению ко мне. Эмму-то он, конечно, защищал настолько, насколько мог. Но насколько же он мне не доверял, раз поверил в то, что сам же себе придумал?

— А с группой как? Уйдёшь?

— М? А, группа... Перри, я ненавижу эту музыку.

— Да? Мне казалось, ты пела от души.

— Потому что любила Алекса. Теперь меня там ничто не держит. Может, когда-нибудь я и смогу петь то, к чему душа лежит, но пока думаю заострить внимание на учёбе. А ты как вообще? В этом плане.

— Ну... Мы пытаемся. Пока что проблем много, но мы уже думаем над альбомом.

— Что играете?

— Фолк-блэк. Про викингов.

— Вау... Не думала, что ты такое любишь. Ну, в смысле... Викинги это да, но блэк?

— А сама ты что бы хотела петь?

— Блэк.

— Вот по тебе точно не скажешь, что ты такое слушаешь, — удивился я.

— Вот так бывает.

Она замолчала, а я не стал продолжать разговор. Рядом с ней всё ещё ощущал сильное напряжение и не уходящую неловкость. Будто любое моё слово могло снова сделать ситуацию в разы хуже, когда всё только начало налаживаться.

— Ну я это... Пойду, наверно.

— Иди.

Чуть отойдя, я обернулся, помахал ей на прощание, и она мне. Какой же странный, однако, день.

Люстра́ция (от лат. lustratio — очищение посредством жертвоприношения) — законодательные ограничения для политической элиты прежней власти, вводимые после смены власти в виде ограничения избирательных прав (активного и пассивного), а также права на участие в управлении делами государства.