Пролог
Жаркое лето 1992го. Нам было по двадцать. Свет ночных фонарей просачивался через заплаканные окна автобуса, очерчивая мягкие черты моей спутницы. В наушниках играла Bethlehem, негромко, она засыпала. Я сам видел, как она пытается разлепить закрывающиеся глаза, из-под ресниц. Уцепить ещё хоть чуть от этой ночи.
Я не отпускал её руки. А она, положив голову мне на плечо, потирая щёку о мою кожаную куртку, носом трепала кудри, спадавшие к плечам. Мы успели промокнуть до нитки. Её то ли холодные, то ли всё ещё мокрые, пальцы дрожали.
Огни ночного Гамбурга завораживали. Из приоткрытого окна тянуло запахом с улицы — свежести, дождя, мокрого асфальта. Глядя собственному отражению в глаза и понимая, что кроме Эммы и пары клетчатых сумок у нас в ногах у меня ничего нет, я всё ещё был счастлив. Ни она, ни я не знали, куда едем. Но знали, что там будет лучше.
Конечная. Пара купюр на стойке у дверей, и скрипучая кровать в этой крохотной комнатке, полной мусора, пыльной и прокоптившейся из-за печи греческой забегаловки ниже, и с трудом открывающиеся картонные жалюзи на ржавых железках, и ванная со шторкой вместо двери — были нашим убежищем.
Я внёс сюда Эмму на руках, она уже сладко спала. За ней и сумки. Наши гитары. Трудно было поверить в реальность происходящего. У нас был свой угол. На пару ночей, но он был. Были «мы». Пластиковое колечко на её безымянном пальце об этом напоминало.
Не хотелось уже ничего. Просто лечь и уснуть, рядом с ней. Меня ничего не останавливало. Оставив куртку на комоде, я прилёг рядом с Эммой. Постельное, относительно чистое, уже пропиталось её керосиновыми духами. Её крохотная ладонь в моей уже не дрожала, и, кажется, она согрелась. Был хоть какой-то прок от тонюсенького одеяла.
То ли от эйфории, то ли от любования её густыми ресницами, чёрными от теней веками, бледными губами, я не мог закрыть глаза, хотя и так устал за весь день скитаний по окрестностям города и по нему самому. Я поглаживал Эмму по волосам. Белые пряди стекали по плечам, растрёпанные и мокрые. Прижав её к себе, поцеловав в лоб и пожелав спокойной ночи, я сам закрыл глаза, зная, что завтра будет лучше, чем вчера.