IV

Кажется, было уже достаточно поздно, чтобы Uebel & Gefährlich был переполнен. Группа на сцене играла энергичную музыку, толпы молодых парней и девушек танцевали под попсовый рок. А кто-то просиживал штаны за барной стойкой. Одним из таких был и мой дорогой мексиканский дружбан. Потягивая пина коладу из бокала, он заглядывался на поющую под электрогитару девчонку на сцене. В неоне он едва мог разглядеть её лицо, но, кажется, в ней ему нравился больше голос.

По его смуглому лицу, чёрным как смоль непослушным волосам и зелёным глазам, можно было подумать о испанском происхождении, но если добавить к образу травку, то сразу становились явными мексиканско-американские черты. Я никогда не видел его в клубе одного, но в этот вечер он ни с кем не общался.

Друг мой осматривался. Бункер-клубы явление поистине уникальное, присущее нашей стране. И всё же певичка со сцены ему показалась более интересной. И хотя народ порвать был готов за возможность включить диско, она пела рок, и люди слушали как завороженные. Может, из-за того, насколько сама она казалась им красивой и насколько лучше от этого звучала её песня.

Она не то что бы была в его вкусе. Не фигуристая бразильская красотка с золотистым загаром и пушистыми чёрными кудрями, нет. Низенькая, худющая блондинка с розовато-медовой кожей. Красивая, безусловно. Будто с обложки модного журнала. Казалось, в этот вечер она должна была сниматься для очередного журнала, а не петь со сцены для толпы пьяных придурков. Но она выбрала их, и они должны были быть благодарны ей за это.

Концерт закончился даже не к утру. Группа разбежалась, а мой друг, заметив красавицу-вокалистку в зале, решил врубить обаяние на полную. Только сорвался с места — она сама подошла к барной стойке и села рядом с ним. Заказала крафтовое пиво, совершенно не обращая внимание на людей вокруг. Мой дорогой американский дружище видел, какими взглядами облепили её со всех сторон, и понимал, что принимал в этом непосредственное участие.

Красотку это только раздражало, судя по её усталому лицу. Она сидела совсем рядом, и грех было не воспользоваться моментом. Он пересел на свободный стул поближе, чем сразу привлёк её внимание. Девушка взглянула на него со смесью подозрения и неприязни. От взгляда её карих глаз, прилипшего к его пьяному лицу, его передёрнуло.

— Знаешь, — начал он, отставив почти пустой бокал, — а я тоже в группе играю.

— Круто, — ответила она безучастно.

— Не вокалист, конечно, но знаешь как на пианине играю? — прям так и сказал, со своим фирменным акцентом. — На тебе бы...

Не дав ему договорить, красотка плеснула пива ему в лицо, явно дав понять, что его присутствие её крайне не устраивает. Бармен насторожился, но, поймав её уверенный взгляд, пожал плечами и продолжил работать. К слову, трюк её сработал — мой друг отпрянул и больше не лез. Только со стороны любовался её неземной красотой, когда она вновь оказалась в центре зала. Но тогда она его уже не заметила.

***

Утро встретило меня не только тёплыми лучами, бьющими из окна прямо на подушку, но и весёлым голосом моей ненаглядной. Стоит сказать: прошлый вечер прошёл просто замечательно. Я не стал раскрывать Эмме деталей. Вместо этого мы купили пачку макарон с сосисками, наварили их в кастрюле, одолженной у соседей, залили кетчупом, и сытно наелись, читая вместе её любимую книжку. Мне хотелось познакомиться с Мейстером как с писателем, да и другого ничего особо не хотелось. Вот так и помирились.

С трудом поднявшись с кровати, растянувшись и окончательно проснувшись, я вышел из номера и сразу оказался в кольце рук своего лучшего друга — Пирса. На полу стояли две просторные клетки. Вынырнув из крепких дружеских объятий, и пригнулся и сунул два пальца в пространство между прутьями одной из клеток, поглаживая по крошечной голове её хозяина — белую крысу по имени Томас.

«Здорово, дружище! — сказал я, а после взглянул на вторую клетку с волнистым попугайчиком внутри. — Энрико, брат, как жизнь?» Эти двое, кажется, были Пирсу как младшие братья — он везде с ними таскался и любил как родных малышей. Даже, вон, в другой город потащился. Это не могло не умилять. Впрочем, таким хорошим другом он был не только для шерстато-пернатых.

— Ну так, — заговорил Пирс, — я зайду?

— Конечно, заходи. — Эмма открыла дверь, я взял клетки.

Пирс вошёл, осмотрелся, скрестил руки на груди и помотал головой, выражая своё недовольство обстановкой. Я не удивился. Он такие помещения разве что в кино видел. Обернувшись ко мне, он спросил на полном серьёзе:

— Вы типа реально здесь живёте?

— А у нас есть выбор?

— Братан, ну ты серьёзно? Мог бы дать мне хоть хату вам нормальную снять. Я понимаю, ты любишь ныть и страдать, но Эмму-то пожалей.

— Теперь ты можешь этим заняться. Йохан и Сэм не с тобой? — Я глянул в окно и заодно открыл его, краем глаза заметив, что Пирс достал дурь.

— Не. Будешь? — тыкнув меня в плечо, предложил он. Я помотал головой. — А ты? — он обернулся к Эмме. Она тоже отказала. Знает, как я к этому отношусь.

Курить хотелось, но не это говно. Вчера совесть не позволила потратить заработанное на сигареты, и лёгкие болели так, будто выкурил две пачки залпом. А сегодня от жажды никотина руки тряслись. Как бы это не повлияло на моё настроение...

— Может, хотя бы просто сигу возьмёшь? — он протянул пачку Marlboro. Я вытянул одну и прикурил у Эммы. Наш номер наполнился фиолетовыми облаками, а на душе стало чуть легче. — Ну, рассказывайте. Чё без меня делали?

— Да ничего особо, — сказала Эмма. — Ну... Ярл... Работу нашёл.

— Еба, правда?

— Ну почти, — выдохнул я в сторону. — Просто нашёлся человек, готовый издавать мои «шедевры».

— Охуеть. Так круто же, не?

— Круто.

— А чё такой вялый?

— Пирс, — почти перебила его моя возлюбленная. — Давай не об этом.

— Ну ладно, — пожал плечами Пирс.

— Ты как? Как тебе Гамбург? Успел здесь что-нибудь увидеть? Может...

— Да, ещё как! — прервал он вопрос Эммы. — В этом, как его... Ну который... Бункер-клуб короче. Вот там я был. Охуенное местечко.

— Мы могли бы сходить туда как-нибудь все вместе, — как бы намекая, сказала моя ненаглядная. Я безразлично пожал плечами.

Мне говорить вообще не хотелось. Не, я, конечно, страшно соскучился по другу, но как же здесь было шумно... Слишком хотелось тишины. Кажется, здесь её даже ночью не было. По дороге гоняли машины, орали из бара неподалёку, за стенкой трахались, и глухо шумело море, такое далёкое, но столь огромное, что его голос мог слышать весь Гамбург.

«Пойду подышу» — сказал я и направился к двери. Остановившись у неё, обернулся. Эмма и Пирс на секунду замолчали, переглянулись и продолжили разговор. Ну, я сам решил в нём не участвовать. На балконе было значительно тише. Облокотившись на изгородь, я взглянул на уличные часы. Полвторого. В два мы встречались с Мейстером. Но то были будние дни. В субботу он, наверно, не работает.

В любом случае, мне надо было пройтись. В мотеле было душно, и Пирс со своей травой надымил знатно. К тому же, город сегодня был необычайно тихим. Возьму газету, покурить куплю, разомнусь, много причин покинуть это злачное место не надо.

Сегодня было тепло, в меру солнечно, по голубому небу неспешно плыли облака. Ветер не тревожил зелень. В целом день казался спокойным. Никто никуда не спешил, играла тихая музыка, даже машин почти не было. И я сливался с этими молчаливыми улицами. Позволял беззвучию украшать эти величественные городские пейзажи. Даже людей почти не было, и никто не мог толкнуть меня, выбив из мира фантазий.

Почти машинально я шёл в сквер. Место там было хорошее. Прямо рядом с университетом распластались зелёные лужайки, дорожки из светлого кирпича, фонтаны со скамейками, и памятник Карлу Ратгену, на чьём плече восседала сова, как знак отсылка на его мудрость и заслуги в педагогике. Зачем мне была эта информация, если я всё равно не поступил, да и шансов особо не было — не знаю.

Небольшая кофейня с округлыми стенами и окнами во всю стену скромно ютилась в дальнем уголке, у самой дороги. Обычно, насколько я знаю, студенты прятались там от зноя, но сегодня у них, видимо, у всех был крайне загруженный день, и с улицы было видно полупустой зал. Я бы зашёл за кофе — не мог позволить себе лишний раз тратиться. Зато там была газета.

Только я вошёл, и звон колокольчиков ударил по ушам. Моё внимание было сосредоточено исключительно на стойке с журналами и газетами, потому я сразу направился к ним. Бариста, пухлая девушка с миловидным лицом, едва выглядывающая из-за стойки в силу своего низкого роста, рассыпалась в похвалах всего кофе и всех угощений из меню. Меня это только больше раздражало — я-то, может, и хотел, и даже очень, попробовать что-нибудь, но просто не смел тратить деньги, которых и так было немного, на такую ерунду.

Всеми силами заставляя себя отвернуться от витрины с выпечкой, я пробежался взглядом по полке с журналами. Яркие глянцевые обложки с красивыми девушками на них привлекали внимание. Эмма их обожала. Она не то что бы сама была модницей, но ей нравилось рассматривать девушек в красивых шмотках и вдохновляться ими. Как она говорила, они лишний раз напоминают о том, ради чего она следит за питанием. Взял один такой и газету, заплатил. Бариста смотрела с хитрой, почти насмешливой улыбкой. Ну да, учитывая мою внешность, наверно, решила, что журнал мне.

Как только я оторвался от журналов, передо мной возник герр Мейстер. Он, кажется, сам меня не заметил, забрал красивую коробку, свой кофе, раф вроде, и вышел. Я же ещё постоял там немного. Не хотел ходить за ним по пятам. К тому же, моё внимание привлёк его автомобиль, который было видно из панорамного окна кофейни. Он был припаркован на другой стороне дороги. Кажется, это был BMW, шоколадного цвета. У кого-то из знакомых отца такой был, только белый.

Интересно, сколько он пахал, чтобы на книжках зарабатывать такие деньги? А если я буду усердно работать, то смогу, не знаю, лет через двадцать, накопить на похожую машину? Или ещё круче? Но только не на заводе и не в бюро, нет. С гитарой в руках и микрофоном в зубах. Если мы с ребятами ещё сможем чего-то достичь.

Когда я вышел из кофейни, и в лицо мне снова ударил свежий уличный воздух, я обнаружил Мейстера сидящим на лавочке возле фонтана с блокнотом. Так он и в выходные здесь гуляет... Поздороваться что ли? А не успею ли я ему надоесть, если мы будем видеться каждый день? Надеюсь, нет. Буду я у него работать или нет — общаться с герром Мейстером приятно.

— Здрасьте! — сказал я, присев рядом. Он обернулся, губы легонько дрогнули в улыбке.

— Здравствуй.

— Разве вы работаете по субботам?

— Нет-нет, я за дочкой.

— За дочкой? В универ типа?

— Ну типа, — спародировал мою манеру общения герр Мейстер так, что мне самому стало стыдно за свою речь. — А ты чего здесь?

— Да так... Гуляю. Место красивое, посидеть, подумать. Ну и вот, газету купил.

— Да, место правда красивое.

Казалось, герр Мейстер не в духе, и не особо-то он и хотел меня видеть. А я, наверно, показался ему слишком приставучим. Поджав губы, я отложил журнал, чуть отодвинулся, чтобы не стеснять Мейстера, и принялся читать.

«Die Zeit» была одной из моих любимых газет. Ну, с недавних пор. Дома я их особо не читал. Но в мотеле нет ни телевизора, ни игр, ничего, а книг Эммы я побаивался. Все они были какие-то странные, не типичные бульварные романы для таких юных мечтательниц, нет. Ужасы.

Здание редакции этой газеты я даже видел, когда мы с Эммой ехали на автобусе. На строгом кирпичном фасаде красовался герб с двумя львами и щитом с бременским ключом.

Пробежавшись взглядом по странице, я остановился на фотографии. На фотографии человека, сидящего рядом со мной. Невольно обернулся, и он, польщённый, взглянул на меня с довольной улыбкой. Герр Мейстер был в деловом костюме и, кажется, давал интервью. Подпись это подтверждала. Заголовок гласил о том, что «известный гамбургский писатель заявил о написании новой книги». Саму новость я решил пока не читать. Оставлю нам с Эммой.

— Ты читал что-нибудь из моих книг? — спросил герр Мейстер как бы ненавязчиво.

— Нет.

— А представление хотя бы имеешь, о чём я пишу? — он говорил, почти отчитывая.

— Ну... Эмма вроде говорила, что вы ужасы пишете. Вроде. Может, детективы? — предположил я, и герр Мейстер усмехнулся.

— Нет, пособия для юных следователей я не пишу. На рынке их и так навалом.

— «На рынке»? Мы точно о книгах говорим?

— Да, о литературном рынке. Советую тебе всё-таки ознакомиться, если ты планируешь работать со мной. Тем более, что у твоей девушки есть несколько моих книг.

— Я постараюсь. Что бы вы посоветовали?

— А ты у неё спроси. Для меня они все одинаковы, — слова Мейстера звучали уныло.

— Если это то, что выйдет из карьеры писателя...

— Знаю. Ты не хочешь перегореть к любимому делаю. И в этом я тебя прекрасно понимаю. Моё имя даёт тебе полную свободу творческой мысли. Не думай о читателях, они будут готовы отдать последние деньги за книгу под моим авторством.

— Это меня радует, — выдохнул я. — Не будет покурить?

Герр Мейстер вытащил сигарету из пачки и протянул мне. Я поджёг её, затянулся и сразу раскашлялся как туберкулёзник. Camel оставались для меня всё такими же крепкими. Тем не менее, курить хотелось, и я терпел. Даже привыкал потихоньку. Скоро это станет доставлять мне удовольствие. Краем глаза заглянул ему в блокнот, но внимание зацепилось за коробку пирожных. Ох, как же я хотел чего-нибудь сладкого... С того самого дня, как мы переехали, я ещё ни разу не ел ничего вкусного. Но это всё ещё стоило того, чтобы никогда больше не увидеть пропитую отцовскую рожу.

Мейстер, кажется, заметил. Как я это осознал, в щеках запульсировал румянец. Стыдно было. Как последний бомжара на чужую еду пялюсь... Я отвернулся, неловко извинившись. Герр Мейстер не ответил, но с его стороны послышался шорох. А потом он ткнул меня в плечо.

— Возьми, — он меня угощал. Напряжение нарастало. Я помотал головой.

— Не могу. Вы же, наверно, на подарок...

— Нет, я к чаю взял. Нам с дочкой. Она сладкоежка, да и я не лучше. Возьми.

Я же правда хотел. Да я бы с рукой его проглотил. Но... А Эмма? Она ведь тоже давно сладкое не ела. Насколько нормально будет с моей стороны жрать втихушку, пока она голодна? Не очень. Рот наполнился слюной, и живот урчал, а я безотрывно смотрел на этот маленький шоколадный брикет со сливочным кремом, пахнувший свежей выпечкой и думал о том, что лучше бы вовсе не выходил сегодня из мотеля.

Если я съем его, Эмма ведь не узнает? А не узнает — не расстроится. Но не будет ли мне самому совестно? Шоколад блестел и таял на солнце, казалось, вот-вот бы начал капать Мейстеру на брюки. А пресной водой из моего рта можно было бы всю Африку напоить. Как же я, блядь, хотел это пирожное. Но больше я хотел, чтобы Эмма была счастлива. А даже если я возьму его и понесу ей, не растает ли оно по дороге? Тогда целое пирожное зря пропадёт.

Похуй, ей Пирс другое купит.

Я взял пирожное, откусил, и шоколад вместе с ванильным кремом потёк по моему подбородку, по рукам, капал на футболку, все волосы в нём, но это, сука, того стоило. Оно таяло во рту, это был лучший шоколад и лучший крем, который я когда-либо пробовал. Я бы песни пел этому ебаному пирожному, правда. Пусть подтаявшее, пусть я весь в нём измазался, я наслаждался каждой крошкой. Настолько оно было вкусным. А когда оно закончилось, и ко мне пришло осознание того, как я выгляжу, чувство стыда стало ещё сильнее. У меня ведь даже салфеток с собой не было...

Сбоку от меня послышался до одури знакомый, нежный девичий голосок, приветствующий папу. Я поднял голову и обомлел. Ко мне будто ангел с небес спустился. Девушка передо мной, такая маленькая и хрупкая, была способна сбить меня с ног своей красотой. Её медово-розовая кожа с лёгким загаром, её золотистые волосы, распущенные и пушистые, её янтарные глаза с игривым блеском, улыбающиеся малиновые губы, слегка нахмуренные брови — все её черты гармонировали, и от этого глаз радовался.

Я знал эту девушку. И знал её другой. Ханна Элен Роземари, как оказалось, Мейстер, была моей одноклассницей с младшей школы до одиннадцатого класса. Милейшую девочку-балерину с кукольной внешностью, за которой бегали все наши мальчишки, пубертат превратил в гадкого утёнка. В толстого гнома с обсыпанной прыщами рожей, с засаленными волосами и в растянутых шмотках. Такую её не любил никто. А потом она похудела. Похудела до костей. Бледная, со впалыми щеками, она едва ходила в те редкие дни, когда появлялась в школе. По всей параллели гуляли слухи, что она тяжело больна. А когда она насовсем пропала — мы все дружно её похоронили.

И вот теперь она стояла передо мной, живая, здоровая и неземной красоты молодая девушка, студентка одного из лучших университетов страны, и смотрела со смесью презрения, отвращения, жалости и непонимания, как я оказался на одной скамейке с таким важным человеком, как её отец. А я, когда-то крутой, когда-то кидавшийся в неё оскорблениями, вместе со всеми над ней насмехавшийся, теперь был с голой жопой. Что это, если не карма?

Ханна мельком взглянула на меня, и её губы дрогнули. Мейстер без слов понял, что я ей неприятен. Чтобы не раскалять обстановку до предела, я вытер лицо низом футболки, вскочил со скамейки и быстрым шагом направился прочь. И только зайдя за деревья, уже достаточно далеко от того места, я обернулся. Мейстер обнял дочь, что-то спросил, она помотала головой, и они вместе пошли к его автомобилю.

Обратно в мотель я шёл почти без мыслей. Думать не хотелось. Не хотелось вспоминать, каким говном я был пару лет назад. Ей было за что на меня злиться, и если её отец об этом узнает, то, боюсь, может пострадать не только моя карьера. Кто знает, что может придумать такой важный человек, чтобы отомстить за кровиночку... Может, попробовать договориться с ней? Или всё-таки забить? Нет, она же точно не забыла. По её лицу было видно.

Возвращаюсь, значит, в номер. А там... Картина маслом: моя Эмма курит травку, запивая пивом, на столе куча еды и бухла, и эти двое, моя девушка и мой лучший друг, ржут от чего так, что, сгибаясь, чуть не ложатся друг на друга. А потом они заметили меня. Эмма смотрела пару секунд неотрывно, а потом затушила. Лицо Пирса тоже изменилось, как только он меня увидел. Ну, я не ошибался, когда думал, что пожрать ей Пирс купит. Я сел на комод. На кровать, к ним, не хотелось. Я чувствовал себя лишним.

— Быстро ты, — сказал Пирс. Я вскипел от злости.

— Быстро вы нажраться успели, — сквозь зубы процедил я. — Сколько меня не было? Час?

— Ярл, — обратилась ко мне Эмма, хватая за плечо жирными от пиццы руками, — ну чё ты, в самом деле. Как будто мы уже все сожрали.

— Я не буду.

— Чё начинается?

— Ничего.

Взяв одну из бутылок, я отглотнул. Пиво текло рекой, ко мне в рот, по подбородку, по футболке, но я не обращал на это внимание. Это то, чем всегда заканчивались встречи с Пирсом. Когда я сгрёб из пачки горсть чипсов, он и Эмма, видимо, решили, что я успокоился, и продолжили болтать как ни в чём не бывало. А я... Ну, я просто молчал. Старался их не слушать. Даже музыку включить не мог — плеер-то просрал. Вот только и оставалось, что опустошать бутылку за бутылкой.

Сознание плыло всё сильнее, и с комода я переполз на пол. Прижавшись спиной к плесневелой зелёной стене, я пил много, слишком много, и ел всё без разбору. Я чувствовал себя до ужаса грязным и мерзким существом, хуже бомжа. Волосы и колючий подбородок мокрые от пива, на лице куски пиццы, жир, на языке кололись чипсы, соусы горчили, но я ел как в последний раз, потому что знал, что так хотя бы завтра не проснусь голодным. И вся футболка была снизу грязной от шоколада. Как будто я ей жопу подтирал.

Внизу живота было настолько тяжело, что меня потянуло лечь. И я лёг. Пол был холодным и жёстким, но так было насрать... На всё было насрать. Эмма и Пирс болтали без умолку, смеялись, им было весело. А я плакал. Не просто слёзы по щекам текли, я правда рыдал, всхлипывая и дрожа от холода и от подступающей истерики. Мой лучший друг и моя любимая девушка сидели на кровати, а я лежал на полу. Это казалось нереальным, но происходило часто, когда мы пили.

Я не пил, я нажирался. Трезвым до смерти боялся стать таким же, как отец, а пьяным делал всё для этого. Без пива этот вечер бы закончился дракой. Или расставанием. Казалось, только оно спасало наши отношения в такие моменты. Каким же ущербным я себя чувствовал... А ведь Пирс во всём был лучше меня. Ещё и эта Ханна... Ненавижу. Просто ненавижу. Зажмурившись, я весь сжался и в таком положении быстро уснул.

***

Я проснулся часа в четыре. Утра. Мы пропили весь день. Просто потрясающе. С трудом поднявшись с холодного грязного пола, я размял затёкшие мышцы. Ох, как же болела спина... Отряхиваться смысла не было. Мне нужно было помыться полностью. На нашей кровати спали Эмма и Пирс. Они хоть раз за весь день жопы с неё подняли?

В клетке чирикал Энрико. Томас пищал. Конечно же, Пирс их не покормил. Мне пришлось залезть в его сумку, чтобы его питомцы не сдохли с голоду. Почти на автомате всё делал, хотя у меня никогда не было домашних животных. Скорее, я просто привык ухаживать за кем-то. В голубом полумраке я едва видел, где открываются клетки, всё делал наощупь.

Холодно было как в морозилке, а укрыться оказалось нечем. Единственное одеяло — на кровати, а мне и смотреть на неё мерзко было. И от самого себя противно. Хотелось умыться, да и это единственное, что я мог сделать. Именно поэтому я побрёл в ванную.

Содрал прилипшую к телу футболку, взглянул в зеркало — моя отёкшая рожа с остатками пиццы на бороде не вселяла ничего, кроме отвращения к собственному отражению. Волосы потеряли форму, кудри выглядели как колтуны, будто я их не мыл с рождения. Сам я весь бледный был. Из носа текло, красные от полопавшихся капилляров глаза болели, и к горлу подступала тошнота. И всё это на фоне побитой плесневелой жёлтой плитки, по которой, кажется, кто-то ползал.

Руки тряслись. Железный кран был ледяным, и вода, капающая из него — тоже. Я быстро умылся ею. По ощущениям — вышел на улицу зимой голым. Даже мыло здесь было грязным, я решился его трогать.

— Ты чего? — послышался голос за спиной. Голос Эммы. — Встал так рано...

— Чё тебе? — спросил я, полуобернувшись.

— Не говори, что ты обиделся.

Она прошлась по ванной и зашла под душ. Но как только полилась вода, она пулей вылетела, врезалась в меня, я пошатнулся и ударился об умывальник. Схватил Эмму за плечо, та едва не упала.

— Ярл, господи... Сколько мы с ним не виделись? Уже нельзя с другом выпить за его возвращение?

— Недели две. — Я потянулся к зубной щётке. — Сегодня-завтра здесь Сэмми с Йоханом будут. Тоже набухаетесь?

— Так говоришь, будто сам не пил.

— А что мне было делать? Просто смотреть?

Эмма промолчала в ответ.

— Как день вчера прошёл? — спросила она, невинно хлопая глазками.

— Я хотел вчера сказать.

— А сегодня...?

— Сегодня не хочу.

Она обняла меня за пояс. Я продолжил чистить зубы. Хотел бы обнять её в ответ, но как ей было на меня плевать вчера, сегодня мне было плевать на неё.

— Что мне сделать, чтобы ты меня простил?

— Убраться. Убери за собой и за дружком.

Эмма кивнула и вышла. Только тогда я обратил внимание на то, что она в одежде под душ лезла. На майке остались мокрые следы. Зашуршали коробки из-под еды. Бутылки стучали. Эмма и вправду убиралась. А я приводил себя в порядок. Только тогда, уже чистый, возник перед ней в общей комнате и сказал: «Я встретил Ханну». Эмма побледнела.

Бункер-клуб в Гамбурге

Карл Ратген — немецкий экономист, первый ректор Гамбургского университета.

Die Zeit — немецкая еженедельная газета.