VII

Это случилось снова. Руки тряслись, я с трудом засунул серёжку в карман с мыслью о том, что мне необходимо её вернуть, и как можно скорее. Но не могу же я прямо сейчас вернуться и отдать Нику в руки. Что я ему скажу? «Эй, я тут случайно стащил золото твоей бабки»? А если он в полицию обратится?

Я в полной жопе. Искренне надеясь, что хоть сегодня меня пустят в номер, я поднялся по лестнице. Пирс как раз покурить вышел. Услышав мои шаги, он повернулся и окинул меня полным недоверия взглядом. Что такого Эмма могла ему сказать? Ну поссорились, ну приревновала, это же наше дело, разве нет? Медленно подойдя, я облокотился на перила и взглянул на друга, спрашивая:

— Что это было?

— У меня к тебе тот же вопрос.

— Наши отношения это не твоё дело.

— Даже тогда, когда ты начинаешь руки распускать? — обвинил он меня, и я замер в непонимании.

— Чего блядь? Какие руки, куда распускать?

— Эмма пришла с синяком на лице, сказала, что это сделал ты, — объяснил Пирс.

К горлу подступило возмущение. Может, я не всегда контролировал себя и не всегда об этом помнил, но чтобы поднять руку на любимую девушку? Да я бы никогда себе такого не позволил. А она? Как она могла такое сказать? Насколько сильно она меня ненавидела, что мало того, что бросила одного ночью на другом конце города без денег, так ещё и обвинила в насилии. Это уже слишком. Стоила ли она такого? Не знаю.

Я любил Эмму, безумно. А она меня? Даже если злишься, как можно бросить любимого человека ночевать на улице? Я не лучший парень, но... Разве настолько?

— Я бы никогда её не ударил.

— Почему я должен тебе верить?

— Потому что ты мой друг?

— Да... А ещё я её друг. Если ты опасен для неё, я должен её защитить.

— Позови Эмму.

Пирс задумался, затянулся, посмотрел в сторону, а после пожал плечами и, сунувшись в номер наполовину, позвал её. Эмма выглянула, и я понял, почему Пирс не хотел меня к ней подпускать. Левая сторона её лица была изуродована синяком, немного отекла. Я дёрнулся, хотел шагнуть навстречу — Пирс не дал. А мне хотелось её обнять. Если кому я и хотел дать по морде, то только тому ублюдку, который сделал это с ней.

Эмма мягко отвела Пирса за плечо, без слов давая понять, что он должен оставить нас наедине. Он кивнул, сказал, чтобы звала если что, и скрылся за дверью номера. Я раскрыл руки для объятий, и Эмма, виновато опустив голову, нырнула в них. Пусть я был глубоко обижен, как бы сам ни пытался это отрицать, я прижимал её к себе со всей любовью, что мог дать, и это, кажется, делало нас обоих счастливее.

— Кто это сделал? — спросил я. Эмма прекрасно понимала о чём речь.

— Сама. Задумалась, врезалась в столб.

— А Пирсу зачем сказала, что я тебя ударил?

— Я такого не говорила!

— А что ты ему сказала, что вы оба приняли решение оставить меня ночевать на улице хуй знает где? — я злился, я кошмарно злился.

— Я не думала об этом...

— И даже когда я просил пустить меня, тоже не думала? Ты хоть когда-нибудь обо мне думаешь?

— Думаю...

— Незаметно.

Эмма без слов вернулась в номер, после чего ребята покинули его. Проходя мимо меня, он смотрели косо, будто не веря в мою невиновность. Я прошёл внутрь и сел на кровать. Минимальная мягкость этого старого матраса дала телу хоть немного отдохнуть. Заперев дверь в номер, Эмма села так близко, что мне стало не хватать воздуха. Её ладонь накрыла моё колено. Эмма пыталась загладить свою вину хоть так, хоть тактильно, а я не знал, нужно ли мне это.

Я соскучился по её теплу. Я соскучился по страсти в наших отношениях. Почему она была готова дать это только ради прощения? Я держал Эмму за руку и не понимал, хочу ли отвечать на её касания. Её губы оставили влажный след на моей шее. Прошлись по линии челюсти. Эмма потянулась и поцеловала меня в губы. И я ответил. Сомкнув пальцы на её талии, я притянул её к себе. Дыхание углубилось, и сердце застучало быстрее.

Я лёг на спину, Эмма была сверху. Сегодня она была инициативна. Я поддерживал. Только поддерживал. Наверняка я её не привлекал в тот момент. Грязный, вонючий скорее всего, в другой ситуации она бы послала меня мыться. А сейчас терпела, потому что знала, что я прощу просто за это маленькое тепло от неё. Поцелуй за ухом окончился тяжёлым вздохом. Я бы не заметил, если бы он оказался на шее, на груди, да даже на лице.

Казалось, я чувствовал себя намного хуже, чем ночью. Ночью Ник искренне хотел мне помочь. А сейчас я знал, что обокрал его. Ночью Эмма просто меня бросила, а сейчас делала вид, что любит любым. Я не мог ей верить.

Эмма была как всегда идеальна: вишнёвый аромат на шее, блеск на губах, укладка, ногти приведены в порядок. Не то что я. Грязное животное. Может, она осознавала, что я её недостоин. Я снимал с неё одежду, неторопливо, расстёгивая пуговицы её рубашки одну за одной. Эмма терпеливо ждала, но это не значит, что её это не раздражало.

Я пытался забыть о своей обиде, пытался слепо простить Эмму. Но если бы не она, я бы не оказался у Ника и не спёр бы у его бабули золото. Боже, как же стыдно...

— О чём задумался? — отпрянув, спросила Эмма.

— Ни о чём.

— Ярл...

Она взяла меня за руку. Посмотрела в глаза. А я в её смотреть не хотел. Лицо Эммы снова помрачнело, и она отстранилась. Слезла с меня, села на край кровати с другой стороны и принялась одеваться. Несколько рваных всхлипов — заплакала. Чувство вины встало комом в горле. Она ведь хотела извиниться. Я сам встал в позу. Разве любящий человек так поступит?

Я потянулся к ней. Приобнял за пояс. Эмма вздрогнула, обернулась, зарылась пальцами в мои волосы и притихла. Хотя её слёзы капали мне на лицо, она пыталась сдерживать подступающую истерику. Эмма провела большим пальцем по моей щеке, заглянула в глаза сквозь застилавшую глаза пелену и, будто что-то в них найдя, вздрогнула, склонилась и поцеловала меня. Вкладывая в это всё тепло, что могла мне дать.

Стало бы мне лучше, если бы я продолжил гнуть свою линию? Нет. Проще было забить и простить её. Эмма точно не хотела, чтобы меня там ограбили или убили. Затупила, да. Не подумала. Все совершают ошибки, и я особенно. Я сам её ужасно обидел. Так что можно считать, что мы квиты. В конце концов, так, как она, меня не любил никто.

Я поднялся, сел рядом и крепко обнял Эмму, будто это могло в момент её успокоить. Я правда на это надеялся. А всхлипов действительно становилось тем меньше, чем больше я гладил её и чем нежнее целовал. Массируя её красную щёку большим пальцем, я заострил внимание на синяке.

— Болит? — спросил я в попытке перевести тему.

— Немного...

— Может, сходить в аптеку, поискать мазь какую-нибудь? Или мороженое купить?

— Не надо. Пройдёт.

Мой поцелуй в лоб. Её — в край челюсти. Пальцы наших рук переплелись, резким движением я посадил Эмму на свои колени и обнял её за талию. Она поёрзала, я приподнял бёдра. Возбуждение зудом засело внизу живота. Влажный след, подкреплённый укусом, остался на шее, а я не видел смысла сдерживать стон. Так уж восхитительно было сочетание её слабой хватки и лёгкого покалывания в районе шеи, что я таял. Хотя я никогда особо и не сдерживался.

Сорванная впопыхах одежда, скрип старой кровати, стоны, наполнившие номер — наши соседи, наверно, думали, что у нас медовый месяц. Если бы. Мы не замечали того, насколько много шума создавали, не до этого было. Я был занят Эммой, она — мной. Это место будто провоцировало не сдерживаться. Хотя я всё ещё не мог спокойно вдыхать запах плесени и моря, пробивающийся в наш маленький номер через трещины в стенах.

Эмма была намного красивее в те моменты, когда я её прощал. Я смотрел на неё жадно, будто мог съесть. Игриво покусывая её шею — и она ведь правда казалась вкусной. Потому что я правда любил её, любил каждую клеточку её тела. Под одеждой и без. Ухоженную или нет. Эмма всегда вызывала восхищение.

В номере было жарко. Наши страстные движения заставляли попотеть. Мокрые и блестящие, мы липли друг к другу, и это ничуть не раздражало, напротив — этого безумно хотелось. И хотя я бы не отказался от вентилятора, тогда я об этом не думал, всё моё внимание было приковано к Эмме.

Она уже была раздета, а на мне остались джинсы. Я поднялся на колени, расстёгивая ремень. Руки Эммы скользили по моему телу, от груди к животу, касались бёдер. Ловким движением она расстегнула пуговицу, а за ней и ширинку. Я рефлекторно глянул в сторону нашей сумки, где должны были лежать резинки.

— Ты уверена? — спросил я.

— А у тебя как с реакцией?

Это не было чем-то новым для меня. Только без презервативов я не мог полностью расслабиться — нужно было держать в голове мысль о том, чтобы вовремя вытащить. Я бы соврал, если бы сказал, что выбора не было. Я мог взять её деньги, которые дал Пирс, и сбегать в аптеку. Мог просто отказать. Но об этом особо не думал. Слишком хотел этого. В конце концов, все же не предохраняются, и всё у них хорошо. Вот и нас это совершенно точно не коснётся.

Мой язык скользил по телу Эммы, по её выступающим ключицам, её аккуратной груди, я жадно вдыхал аромат, прилипший к ней после душа с вишнёвым гелем. Если бы во мне было чуть больше романтичности, я бы и нашёл нам этих ягод. Она любила их, и меня этим заражала, хотя я предпочитал черешню.

Эмма извивалась, её пальцы сжимали мои плечи, а длинные ногти их царапали. Лёгкая боль была даже приятна, почти как синяк, полученный в честной драке. Пыталась дотянуться до шеи, но терялась лицом в моих волосах. Слишком пушистыми и непослушными они были. И она переключилась на моё лицо. Губы Эммы касались края моей челюсти, моих щёк, лба, щекотались об щетину.

Она, в отличие от меня, будто не была напряжена вовсе. Я коснулся её между ног, пустив вниз от живота два пальца — смазки выделилось достаточно, чтобы они утопали. И всё же, я с особой аккуратностью, боясь сделать больно, вошёл, так медленно, что Эмма сама удивилась. Мне это было несвойственно. Только и мы раньше не ссорились до такого состояния.

Испустив лёгкий стон, Эмма выгнулась. Я же, спрятав лицо в её спокойных волосах, наращивал темп. Кровать скрипела громко, нас, наверно, слышал весь мотель, и моя благоверная не сдерживалась, но так было плевать в тот момент, что я, считай, этого не слышал. Я наслаждался моментом, этим приятным зудом в паху, близостью наших тел, и больше мне ничего не было нужно.

Мои движения стали резче, разум затуманился. Вся горящая подо мной, Эмма дёрнула мою руку, напоминая. Я-то конечно забыл. Слишком хорошо было иметь возможность не думать об этом раньше. До окончания пришлось доводить себя рукой. Благо хоть салфетки остались, я мог сразу избавиться от следов.

Я увалился на ворох подушек и одеял, пытаясь отдышаться. Эмма почти сразу принялась одеваться, будто отработала своё время на нудном месте и спешила уйти. Неприятный осадок. Но сделать с ним я ничего не мог. Оставалось только натянуть штаны, завернуться в одеяло и ждать, пока наступит хоть сколько-то приемлемое время для деловой встречи.

Живот урчал. Снова. Я сильно разбаловал свой желудок, питаясь больше раза в день. Мог спокойно взять из сумки деньги, они были нашими, общими, и купить еды. Было лень вставать. Игнорировать голод было привычнее и проще.

— А это что? — дрогнувшим в моменте голосом спросила Эмма.

Сердце ушло в пятки. Я медленно повернул голову, ожидая худшего. В руках Эммы была записка. Я протянул руку. Маленькая салфетка, похожая на те, которые лежали на баре в том клубе. Красивым почерком написан номер. «Ханна Э.Р. Мейстер».

— Я понятия не имею... — сказал я. — Мне и звонить не с чего.

— Если она на тебя так обижена, что ты столько извиняешься, чего номер дала?

— Это не моё.

— А чьё?

— Откуда я знаю?

Эмма не стала продолжать допрос. Накинув свою кожанку, она ушла, хлопнув дверью. А я не мог понять, было бы хуже, узнай она об украшениях, или нет. Сунув руку в карман джинсов и нащупав там серьги и цепочку, я немного успокоился и принялся обдумывать пути возвращения. Самое очевидное — пойти в кафе и подбросить. Можно попробовать объяснить ситуацию и просто вернуть, где гарантии, что Ник не обратится в полицию? А мне вообще могут что-то вменить, учитывая, что я вернул украденное? Не хочу проверять.

Для начала нужно встать с кровати. Это было тяжело. Я лежал на относительно мягкой кровати, я мог расслабиться, моему телу хотя бы было удобно. А Эмма, небось, в кафе и пошла. Могли ли там быть ребята? Возможно. Хорошее место для таких посиделок. Только я там, наверно, уже буду лишним. Откуда взялась эта чёртова салфетка? Ну, если не я её взял, то кто-то из ребят. Я даже подозреваю кто.

Вот надо было ему выпросить номер из всех красоток в том клубе именно у этой. Интересно, говорила ли Эмма, из-за кого она оставила меня на улице этой ночью? И когда он успел? Он вообще куда-нибудь кроме ночных клубов ходит?

Гнить на кровати в наполненном вонючим душным воздухом номере звучало, конечно, заманчиво, но мне нужно было поговорить с Эммой. Жить в бесконечных скандалах не хотелось. Переезд был тяжёлым, конечно, мы все были на нервах, особенно учитывая то, сколько людей нас окружало из тех, от кого мы бежали. Хотелось хоть немного это сгладить, хотя бы для неё.

Судя по тому, какая духота стояла в номере, и как ярко жарило солнце даже сквозь прикрытые жалюзи, на улице было жарко. Я собирался ополоснуться — воды не было, даже холодной. А ещё мне сегодня нужно было в редакцию. То есть, одеться я должен был хоть немного официально. Из такого у меня была только рубашка. Я зажарюсь.

Смысла наряжаться не было — от меня несло потом, голова была грязной, и рубашка с брюками никак бы не исправили положения. Поход в редакцию придётся отменить. На улицу-то высовываться в таком виде не хотелось. На меня и без того косились, не хотелось, чтобы ещё и носы зажимали. Тем не менее, я хотел поесть. Если ребята в греческой кафешке, я спрошу о записке и пойду в студенческую.

Глубоко внутри пульсировало ощущение того, что я собственными руками вырыл могилу для своего будущего. Что если бы слушал отца и поступил, то стал бы человеком. Но тогда бы не было ни нас с Эммой, ни группы. И я был бы другим.

Заперев номер на ключ, я побрёл в греческую кафешку. И вправду, мои ребята были там: болтали о чём-то, смеялись, ели. По мне никто не скучал. А отец с сестрой, наверно, скучали. Даже мама, наверно, иногда обо мне думала. Не заметить меня было сложно, они просто не обращали внимания. Ну... У меня были здесь ещё дела. Опершись локтем на стойку, за которой стоял Ник, я окинул его взглядом, улыбнулся насколько мог и сказал:

— Привет ещё раз.

— Привет. — Он не выглядел так, будто в чём-то меня подозревал. Это не могло не радовать.

— Слушай, я это... Кажется, обронил ночью ключи. Не находил нигде?

— У меня? Да нет, вроде не было, — сказал он и отвернулся. Но тут же его пронзила догадка: — Ты хочешь, чтобы я посмотрел сейчас? Я не могу оставить место...

— Пара минут, Ник. Я очень прошу.

— Разве тебя не пустили в номер?

— Пустили. Но мне нужен мой ключ, — я настаивал. Ник устало вздохнул и произнёс:

— Я позову сменщика и посмотрю, хорошо?

— Да, спасибо.

Как только он скрылся за маленькой дверью, ведущей в помещение для персонала, я ловким движением пальцев вынул украшения из кармана и бросил их за цветок, в самый угол стойки, там он не сразу найдёт. Сменщик пришёл достаточно быстро, но и краем глаза не успел заметить копошение с моей стороны. Ник вернулся, наверно, минут через пятнадцать. Прогнал сменщика, говоря с ним на греческом, подшучивающим тоном, как с братом, они и внешне были похожи.

— Нету.

— Значит, на улице потерял... Ну, всё равно спасибо, — я протянул руку, и Ник её пожал.

— Обращайся.

И я направился к столику, где сидели мои друзья. Садиться не стал, вытащил из кармана салфетку с номером Ханны, сунул под нос Пирсу и прямо спросил:

— Твоё?

— Моё... — опешив, ответил он. Я глянул на Эмму. Та виновато опустила взгляд. — А что?

— Ничего.

Я не был уверен, что найду себе место в студенческой кафешке. Мог ещё в магазин пойти, купить что-нибудь лёгкое на перекус. Но как будто этого было бы мало. Колокольчики на дверях казались беззвучными, ведь внутри почти не осталось свободных мест. Было одно. За столиком у окна. Где сидели герр Мейстер и его дочка.

Я слышал обрывки их диалога возле витрины. Он говорил о том, что ей нужно бросить курить — это ведь так вредно для женского организма. Она убеждала его в том, что пытается, но иногда очень хочется. А если бы мои родители узнали о том, что я курю... Что бы они сказали? Сказали бы вообще?

Выбор пал на сэндвич с курицей. Недорого и без заморочек. Надо хоть иногда есть что-то немного полезное. И бутылка воды, самое важное в такие жаркие дни. Пить хотелось каждую секунду. А точнее выпить. Да, я бы сейчас нажрался, если бы мог.

Вкус еды не чувствовался, мне просто нужны были силы. Даже ветер не дул, с каждой секундой я всё больше чувствовал себя выпечкой. Слева величественно стоял Гамбургский университет. Красивое здание, красивые лужайки, множество студентов, не выглядящих убитыми или уставшими от жизни в наши двадцать. На их фоне я выглядел как последний бомж. Я бы всё равно никогда не поступил сюда, но... Наверно, если бы я послушал отца, я бы был похож на них.

Если честно, я не знал, что делать дальше. Ждал, когда мы с ребятами поедем жильё смотреть, но им, казалось, было не до этого. Попадаться на глаза Мейстеру в таком виде было последним, чего я мог хотеть. В издательствах ведь работают ребята в выглаженных костюмчиках, а не в грязных старых джинсах размеров на пять больше чем нужно.

Завидев уже приевшуюся розовую майку, я весь сжался, будто это могло меня спрятать. Ханна должна была идти в мою сторону, если у неё сейчас был перерыв. А Мейстер в противоположную. Я мельком глянул на Мейстер-младшую: сочетание короткой розовой майки и джинсов на низкой посадке подчёркивало её стройное тело, она была ещё больше похожа на куклу Барби. У бёдер висела средних размеров сумка, украшенная стразами и стикерами со всякими западными знаменитостями. Тоже розовая.

Поцеловав отца в щёку, она обернулась и... Увидела меня. Я стыдливо отвернулся. Лёгкое чувство зависти засело внутри. Может, родители всегда к девочкам лучше относятся. Не знаю. Но Ханну, очевидно, любили очень сильно. Она не бегала от родного отца, они тянулись друг к другу.

Я старался не поднимать взгляд, пока Ханна не пройдёт. Не хотелось приносить ей неудобств. Но она села на другой конец той же скамейки, на которой был я. Закурила. Раскашлялась.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Ханна.

— Гуляю...

— Рядом с университетом?

— А нельзя?

— Не-студентам здесь делать нечего.

— Не знаю.

Я не горел желанием говорить. Да даже если бы хотел, это бы ничего не изменило. Между нами повисло такое напряжение, что мне было проще уйти.

Ну, надо же город изучать. Тем более такой красивый. Ханна была права, мне нечего делать в месте, предназначенном для студентов.

Я вернулся в номер совсем ненадолго, за деньгами. Пересчитал их, боясь взять слишком много. Несколько раз. Откуда я знал, сколько мне нужно? Чувствовал.

Дорога была как в тумане.

«Шнапс», — монеты звонко ударились о барную стойку. Бармен, не глядя на меня, принял их и налил рюмку. Горькая жидкость обжигала горло, зато на душе было легче. Я просто не думал. Поглядывал в сторону иногда, будто ожидая встретить кого-то. Узнать кого-то здесь. Не узнавал. Рюмка за рюмкой, я становился всё более уязвимым для любителей порыться в чужих карманах. Благо денег у меня не было. Только на выпивку.

Начинало подташнивать. Шнапс пришлось заменить на пиво. Оно было дороже. Но я уже напился, так что в целом было плевать. Пытаясь проветриться, встал, прошёлся по бару. Играл рок, даже, можно сказать, не попсовый, и в таком состоянии я даже пританцовывал. В каждую вторую отёкшую рожу всматривался, но никого не узнавал. Конечно, никому из жертв моих поисков не нравилось ловить пьяные взгляды. Возможно, меня бы и побили, если бы я не вышел на улицу и не вдохнул холодный вечерний воздух.

Остаток дня провёл там. Совершенно один. Поговорить было не с кем, постоянно сменяющиеся соседи по барной стойке чаще всего угрюмо молчали или смотрели на меня предвзято. Если кто и соглашался на диалог, то ощущалось это так скучно, что проще было сидеть молча и слушать эту безыдейную музыку. Деньги кончились тогда, когда мне уже было не надо. Кажется, купюра даже осталась в заднем кармане. Просто к тому моменту, когда я бы мог заказать ещё одну кружку пива, я уснул. Прямо на барной стойке.