I

Даже эта комнатушка требовала за себя платить. А посему первое, о чём я подумал, едва успел открыть глаза, так это о необходимости как можно скорее найти работу. Белый свет пробивался через жалюзи, полосами падал на кровать, щекотал Эмме нос, и она забавно от этого хмурилась. Я с трудом высвободился из её объятий.

День обещал быть загруженным. Нужно было найти работу, хотя бы попытаться. Обеспечить нас едой на сегодня. Позвонить ребятам.

Пройдя в ванную, я взглянул в зеркало. Через слой пыли было сложно хоть что-то разглядеть. Я стёр его просто для того, чтобы узнать, не слишком ли зарос за последнее время. Лёгкая щетина покрывала лицо. Под тяжестью влаги кудри распрямились и потемнели. Нужно помыться. Вряд ли в таком виде я приглянусь работодателю.

Горячей воды не было. Не так критично — в ванной, как и в номере в целом, было довольно душно. Холодные струи били по телу. Я об этом почти не думал. Важнее было то, что мы будем делать дальше. Я бы хотел, очень хотел, остаться здесь чуть подольше. Несмотря на все неудобства. Ведь здесь мы с Эммой вдвоём.

Дверь скрипнула, и я обернулся. Она стояла в белье, с грязными волосами, потёкшей тушью, бледная, но такая очаровательная, что я, казалось, минуту не мог отвести взгляд. Эмма улыбалась мне своей самой нежной улыбкой, и её глаза горели любовью и благодарностью мне за эти хлипкие, провонявшие специями греческой забегаловки под нами, стены.

Свет из комнаты очерчивал её худощавое тело, её широкие плечи и сильные руки, её аккуратную шею, её тоненькие ножки. Она неспешно подошла, дотронулась до моего запястья, холодного как у трупа, и прильнула. Я раздел её, пока бельё насквозь не промокло. Не верю в местные обогреватели, чтобы позволять ему сохнуть рядом. Руки обвили её туловище, и Эмма крепко обняла меня за шею.

Мы грелись друг об друга. Будто на улице не стояла июльская жара. Эмма целовала меня как в первый раз, а я как в первый раз сжимал её талию, с жадностью вдыхал её запах, пьянея, и с таким желанием прижимал её, чувствуя её горячее дыхание на своей шее, что казалось, будто нам снова было по шестнадцать.

Золотые лучи, залившие кровать, тянули как магнитом, и мы снова упали на неё, мокрые и красные, но такие счастливые. Просто держа Эмму за руку, я чувствовал себя по-настоящему свободным. Я любил её, и никто не запрещал мне проявлять чувства, никто не был против, никто не вставал между нами.

— Чем займёмся? — спросила Эмма, прикрывая одеялом обнажённое тело.

— Думаю газету взять. Мало ли где работник нужен, позвоню, попробую устроиться.

— Так... Пойдёшь один?

— Я прогуляюсь. Если хочешь, можем вместе.

— В такую погоду? Ну нет...

— Ещё ребятам позвоню. Спрошу, где там Пирс.

— Это невежливо.

— Почему же?

— Тебя же точно не его благополучие интересует.

— Солнце, не надо. Пирс всё ещё мой друг. Но... Слушай, ты же тоже хочешь жить там, где с тобой точно ничего плохого не случится? Где не будет вонять греками, и где не будет плесени?

— Хочу. Но не за счёт Пирса. Это вынужденная мера. — Эмму всё ещё смущало то, что мы берём у него деньги. А я привык. Пирс и его деньги это едва ли не единственная причина, по которой мы всё-таки решились переехать.

— Знаю. — Я взял её за руку. — Всё нормально. Не переживай. Уверен, даже если он так и подумает, его это не обидит.

— Я на это надеюсь... Ты только не допоздна, хорошо? Сам знаешь, этот район... И не вздумай заходить в эту забегаловку под нами!

— Не стану, — усмехнулся я. Будто кто-то в здравом уме пойдёт туда. Потрепал её по макушке — Эмма почти замурчала от удовольствия. — Постараюсь к пяти вернуться. Если что позвоню. Хорошо?

Эмма кивнула, чмокнула меня в щёку и уткнулась в книгу, которая прежде лежала на полу возле кровати. Я же причесался, оделся поприличнее, но как всегда во всё самое мрачное, накинул рюкзак и вышел из номера. В нос сразу ударил запах специй, смешанный с запахом соли и влаги, идущем из порта неподалёку. Благо, здесь хоть более прохладно было, чем в других частях города.

Озираясь по сторонам, я прошёл мимо входа в забегаловку, прямо по улице, где могла быть остановка. Просто нужно было знать, куда возвращаться вечером. В основном же в моих планах было пройти весь маршрут пешком.

От вида киосков с яркими картинками на витринах глаза разбегались. Много людей в костюмах, кто-то в пиджаке, в жилете, кто-то просто в рубашке. Фрау в коротких, но всё ещё офисных, юбках. От обилия цветов и шума голосов голова закружилась. В кармане завалялась мелочь — я мог позволить себе стаканчик самого дешманского кофе, какой только могли здесь налить.

Это всё ещё лучше чем ничего. В ларьке прихватил газету, стаканчик, едва выглядывающий из-за моих пальцев, обжигал их, кубик сахара стремительно таял. А я всё любовался красотой этого большого и шумного города. Свежий ветер в июльскую жару был как никогда кстати, пропахший солью и зеленью, он напоминал, почему я люблю лето.

Женщины и мужчины, окружавшие меня, были все такие разные, пёстрые, как попугаи, в своих повседневных вещах, и эта обособленность каждого вдохновляла — хотелось поскорее записать свои ощущения, хотелось отразить хотя бы парой строк эйфорию, охватившую меня при простом, казалось бы, наблюдении за прохожими.

Я присел на лавку, вытащил маленький блокнот для заметок и внезапных отпечатков вдохновения, карандаш навострил и пробежался взглядом по людям вокруг. В сквере в это время было немного людей — все работали. Только, кажется, такие бездельники как я не могли найти себе занятие.

На листе оставил свежесть зелени, грациозность деревьев в аллее, и величество статуи, что они окружали. Поделился с безмолвным другом тем, как прекрасно ясное небо без единой тучки, и как ярко светит высокое солнце, и как ветер колышет траву.

У статуи сидели девчонки моего возраста — с сумками, с книгами, бурно обсуждали философов — студентки. Одна была округлой, с полной грудью, хорошо очерченной декольте блузки с кружевным воротником. Шею у неё прикрывал цветастый платок. По земле влачилась юбка. Волосы без укладки, волнистые, красивые, тёмные. Она их от лица убирала едва ли не каждую секунду — в глаза лезли, под очки.

Вторая была бледная вся, тонкие волосы, подстриженные под маллет, тянулись к ключицам. Синяки под глазами были почти как у меня. Губы и брови ниточкой. В этом был свой шарм. Чёрная футболка с короткой юбкой в клетку только подчёркивали белую кожу и красные глаза.

Третья казалась из них самой модной — мешковатые джинсы на такой низкой посадке, что трусы не то что видно было, они, казалось, были более полноценной частью её наряда. Розовая Барби-майка с торчащим из-под неё ярко-красным лифчиком.

Из кофейни вышла женщина, строго одетая, по всем деловым стандартам. Высокая, к тому же на каблуках. Юбка-карандаш, жакет, рубашка без намёка на обтягивание. Сумка на плече висела, дорогая.

Чуть поодаль, так же как я на скамейке, отдыхал мужчина лет сорока пяти-пятидесяти. Худой, низковатый, он был едва заметен, особенно в тени деревьев, и если бы его коричневый пиджак не висел на спинке, а был поверх его белой рубашки, то я бы и не обратил внимание. Мужчина сидел, откинувшись, положив ногу на ногу, и что-то писал в своём блокноте, периодически потягивая кофе из стакана.

Волосы у него были удивительно густые для такого возраста. Русой шевелюры даже седина не коснулась, хотя, судя по морщинам на его лице, уже должна была. Бородка аккуратно подстрижена. Лицо расслабленное, губы слегка улыбаются, почти ехидно, а взгляд янтарных глаз бегал по страницам по мере того, как он их расписывал. Интересно, чем же?

— Извините. — Совсем увлекшись написанием, я и не заметил, как на меня упала чья-то тень. — Я подсяду? — Я поднял взгляд — тот мужчина, на ком я заострил внимание. Ох ё...

— Да, конечно... — неловко кивнул я и подвинулся, отклоняя блокнот так, чтобы записей в нём не было видно.

— Вы писатель? — поинтересовался мужчина. Голос у него был тёплый, приятный, слегка весёлый, что сразу настраивало на разговор.

— С чего вы взяли?

Я слегка обернулся, чтобы посмотреть ему в глаза, и он охотно обернул ко мне свой блокнот. Пришлось прищуриться, чтобы совсем уж нагло не лезть лицом в его записи, но мужчина, кажется, именно этого и жаждал, почему и вручил блокнот мне в руки. А самому ему, кажется, мой нужен и не был — он уже прочитал всё, что я от него прятал. За долю секунды. Понадеявшись отвлечься от неловкости ситуации, я погрузился в чтение:

«Шагах в двадцати от меня юноша — лет двадцать на вид. Он высокий, ноги вытягивает, расслабленно сидя на скамейке, и так особенно хорошо видно, насколько они длинные. Крепкий — руки напряжённые, вены ярко проступают, трясутся немного, пальцы в мозолях, и костяшки разбиты. Плечи широкие, из-за футболки в обтяжку это особенно видно. Кожа у него бледная на грани болезненного, особенно на лице, только под глазами синяки чернее ночи. Притом как корицей посыпан веснушками. От жары и азарта впалые щёки горят алым. Волосы у него длинные, кудрявые, на солнце пшеницей золотятся. А глаза словно небо отражают...»

— А это, — он указал на страницу в моём блокноте, — кажется, обо мне?

— Да... — опустив взгляд с полным непониманием, что я должен чувствовать в подобной ситуации, ответил я. — Я не писатель, это для себя.

— Ну, то, что вы не зарабатываете на своих рукописях, не говорит, что вы не писатель. Моё имя Алоиз. Приятно познакомиться.

— Ярл, — представился я. — Приятно.

— Давно в Гамбурге?

— Второй день. Это так заметно?

— Вы озираетесь и выглядите так, словно вам не хватает воздуха. Такое бывает с людьми, которые приезжают с Юга, особенно из маленьких городов.

— Ну... Да, вы угадали.

Вернув блокнот в руки Алоизу, я попытался дружелюбно улыбнуться, но, видно, моё смущение было слишком заметно. Выражение его лица сменилось на разочарованное, он поджал губы, отвёл взгляд и тяжело вздохнул.

«Мне кажется, вы были бы хорошим соавтором, — после недолгой паузы проговорил Алоиз. Сунул руку в карман пиджака, что-то там искал. — Если появится желание, позвоните мне».

На протянутой мне визитке помимо номера было написано красивым почерком: «Алоиз Мейстер». Знакомая фамилия, словно слышал когда-то. Ну, она не то что бы редкая. Из другого кармана он вынул красивые и дорогие часы на цепочке, взглянул на них и тут же стал собираться, будто время его перерыва подходило к концу.

«До встречи, герр Мортенсен», — произнёс герр Мейстер и неспешно прошёл вдоль аллеи, пока не исчез из моего поля зрения. Только через минуту до меня дошло то, что должно было уколоть сразу: я не называл ему свою фамилию.

Может, мы встречались прежде? Нет, его лицо мне точно было незнакомо. Знал ли он кого-то из моих родителей? Возможно. Однако даже если так, он узнал во мне отцовские черты? Или общался с моим отцом? Если да, то... То это очень, очень плохо.

Мучаемый неизвестностью, я почти сорвался с места, но понимал, что уже не догоню его и не спрошу. Визитка всё ещё была у меня, но денег хватит только на один звонок, а связаться с Пирсом нужно было обязательно. Я не хотел звонить — идея сделать писательство работой для меня сама по себе звучала тягомотно, но теперь это было необходимо. Просто чтобы узнать, откуда же, чёрт возьми, герр Мейстер знает мою фамилию.

Газету я уже свернул и нёс под мышкой, быстрым шагом идя по улице, взглядом искал телефонную будку. Ветер дул прямо в лицо, отчего волосы били по нему, а чёлка взмывала вверх и как парус собирала его потоки. Нашёл, наконец.

Я хотел надеяться на то, что Пирс сможет взять трубку. Если телефон у него не при себе, то нам с Эммой не останется ничего, кроме как продолжить вариться в этой гнилой комнатушке до того момента, как он сам нас не найдёт. Если не загуляет по дороге. Гудок. Второй. Третий.

— Алло? — единственное слово, которое мой дорогой друг, проучившись в Германии три года, мой произнести без акцента.

— Герр Торрес? — выдавив голос, проговорил я. — Финанцемтер. Как давно вы не платите за папочкин автомобиль?

— Господи, Ярл! Вы в Гамбурге?

— Мы с Эммой да. Что там с Йоханом и Сэмом — хуй знает, денег хватило только на тебя.

— Я уже рядом. День-два, потерпите.

— Найдёшь нас в самом дешёвом мотеле.

— О боже.

— Вот так. Выживаем как можем.

— Сами-то как?

— Как-как. Эмма нормально, я работу ищу.

— Зачем? Я ж сказал, я всё оплачу.

— Я не хочу сидеть на твоей шее до старости.

— Да не стесняйся.

— Не стесняюсь, нам с Эммой своё жильё нужно.

— Да...? — после короткой паузы спросил Пирс. — Всегда же хотели впятером жить...

— Пирс, мы были детьми. Во взрослой жизни так не прокатит. У нас с Эммой однажды свой мелкий будет, не притащим же мы его в твой притон.

— Понял-понял.

— Сам как?

— Как обычно. Только скучно ужасно, здесь ничего интересного нет.

— Попробуй заинтересоваться чем-то, кроме бухла и клубов, чтобы скучно не было.

— Тебе на сигареты денег выслать?

— Че?

— Чего злой такой? Вроде не чужие люди...

— Не злой. Ты ведёшь себя как ребёнок.

Бросил трубку. Поджав губы, я распрощался со своими деньгами. На такой бездарный разговор их отдал, что самому стыдно. Ну, Эмму я сегодня не обрадую. Увы.

Вернувшись в мотель, я застал её в одном полотенце. Развалившись на этой скрипучей кровати, с мокрыми волосами, Эмма смотрела какой-то сериал на маленьком пузатом телевизоре, хрустя чипсами и потягивая пиво из банки. Я вошёл тихо, почти неловко. Она не сразу заметила меня. Но когда это всё же случилось, задала самый логичный, но самый ненужный сейчас вопрос: «Как успехи?»

Я молча сел на край кровати, положил рядом с Эммой газету, где подчёркивал номера, по которым потом надо будет позвонить, и тяжело вздохнул, разочарованный сам собой. Она подтянула её к себе, пробежалась взглядом. Без слов всё поняла. Что я никуда не успел. Не осудила — прильнула, обняла меня за пояс, голову на колени положила.

— Неужто за день совсем ничего не произошло?

— Произошло. Я проебался.

— Что ты сделал?

— Пирса отчитал.

— Оу... Ну... Наверно, было за что.

— Нет. Не было. Он ничего такого не сказал.

— Ну... — она пыталась придумать очередное оправдание мне. — Он иногда тоже ведёт себя по-скотски. Не волнуйся, ещё успеешь извиниться.

— Надеюсь.

Из газеты, сложенной напополам, торчал кусочек визитки. Наверно, я бы не вспомнил о ней, если бы не эта деталь.

— Сидел в сквере. Вдохновение нахлынуло. Мужик подошёл один... Ну... Мужчина. Интеллигентный такой. Сказал, что тоже писатель. Откуда-то мою фамилию знал.

— Боже... Надеюсь, это не кто-то из круга твоего отца. Он не представился?

— Представился. — Я вытянул визитку и показал Эмме. Её глаза в миг расширились, она подскочила, взяла меня за руки и спросила:

— Ты вообще знаешь кто это?

— В смысле? Ну... Писатель какой-то. Он же сказал. Известный?

Эмма помотала головой как бы осуждающе, и, не дав ответа, поспешно сползла на пол, к своей сумке, из которой вытрясла кучу книг, и стала мне их показывать. Красивые, дорогие, с цветными иллюстрациями, в твёрдом переплёте, страницы плотные, белые. Бестселлеры. И на них... Он.

Finanzämter — налоговые ведомства в Германии.