VI

Утро напоминало о ночи сильной пульсирующей болью в голове. Нос сам собой не прошёл, но кровь Эмма остановила, когда я уже уснул. Теперь в этом тесном и душном номере было пять. Ребята спали на своих сумках. Ворочались, неудобно было, но я даже не думал уступить, как бы сильно ни уважал друзей. Я, может, и могу поспать на полу, но Эмме — не позволю. А с ней на кровать никого больше не пущу.

Эмма спала, лёжа на мне, её щека была прижата к моей груди, а руки обнимали меня. Как бы я ни хотел встать, хотя бы для того, чтобы глянуть на своё опухшее лицо в зеркало, будить её было выше моих сил. Я любовался возлюбленной — Эмма тихонько сопела на мне и была так похожа на маленького котёнка, что я не мог не умиляться. Она проснулась сама, будто почувствовала, что я бодрствую.

Поцелуй спросонья уже стал нашей маленькой традицией. Подняв руки и обняв меня за шею, Эмма посмотрела глубоко мне в глаза и улыбнулась как самый счастливый человек на свете, а затем снова уснула. У меня всё ещё болела голова. К тому же, начало подташнивать. Посему я и вскочил с кровати и бросился в ванную. Мне определённо стоило меньше пить.

Живот урчал — я был жутко голоден. Кажется, вчера совсем ничего не ел. К счастью, прямо под нами было место, где можно купить еды. Не самой качественной, и, наверно, я бы не стал даже думать о походе туда, если бы не был готов быка съесть. Немного умывшись, я глянул в окно — о погоде сказать ничего не мог. Было тепло, без дождя, но и не солнечно. Значит, не придётся надевать кожанку.

Ребята расположились не очень удобно, поэтому их пришлось перешагивать. По дороге пнул Пирса — должен же был кто-то следить за номером, пока меня здесь не будет. Он кивнул, сам не особо понимая, чего я хотел, но ключи, брошенные к его ногам, ясно дали понять, что пора просыпаться.

Забегаловка, название которой на вывеске слишком выцвело и ободралось, чтобы его было возможно прочитать, находилась прямо под мотелем, в неё вела дверь сразу слева от той, где была стойка регистрации. Если такие слова вообще применимы к настолько злачным местам. Как только я вошёл, скребущий скрип двери вцепился в мои уши, а в нос ударил ядрёный запах специй.

В целом, всё было не настолько плохо, насколько я думал. Обшивка на стенах, да, бедненькая, ободранная, старая, и полы мягкие от возраста, но... Там было чисто. Узорчатые ковры на стенах и не только — чистые, выбитые, повсюду какие-то бусы, украшения из дешёвых материалов. Люди были тихие, и даже не отвратительные. Такие же, как я, как Эмма, как мои друзья. Самые обычные люди, вынужденные остановиться здесь.

Правда, в основном все сильно старше. Своих ровесников я не видел вообще. Никто не выпивал, хотя я знал, что здесь продают алкоголь. Люди общались о чём-то своём, не как в забегаловке у мрачного мотеля, а как в уютном кафе, в котором мы сидели с Мейстером. К слову, многие здесь были приезжими. Греки, мигранты с Восточной Европы, с Юга. Общались в большинстве своём не на немецком, потому я даже при желании бы не смог подслушать.

За стойкой был молодой парень со смуглой кожей и чёрными волосами во плечи, убранными в хвост. Слушал в наушниках музыку и покачивал головой, напевал себе под нос. Знакомая мелодия. Он был так увлечён, что заметил меня только когда я стал подпевать. Взглянул на меня своими блестящими чёрными глазами и скромно улыбнулся:

— Добрый день! — с лёгким акцентом. — Будете заказывать?

— А что посоветуете? — спросил я, облокотившись на стойку. Парень обернулся и указал на блюдо с названием «сувлаки». — Дороговато.

— Мясо сейчас недешёвое.

— А это что-то мясное?

— Мясо, насаженное на шпажки, со специями и в соусе. Подаётся с питой и дзадзики.

— Что за мясо?

— Есть курица, есть свинина.

— Курица. А пита это чего такое?

— Хлеб такой.

Нихрена мне не было интересно на самом деле. Я бы съел что угодно в тот момент. Хотел просто поболтать с пареньком — очень уж приглянулся. Лицо у него было интересное, хотелось рассмотреть его и успеть запомнить особенности. Широкое, слегка округлое, но с выраженными скулами, губы тонкие, нос с горбинкой, похож на клюв.

Он тоже меня разглядывал. Дома я к этому привык, но здесь, в большом городе, где, казалось, люди должны были привыкнуть к таким ярким личностям, это ощущалось странно. Хотя я, конечно, был польщён таким вниманием со стороны незнакомого человека.

— Что-то ещё?

— А? Не, не надо, — сказал я, и удалился занимать столик. Парень проводил меня взглядом, будто хотел что-то спросить, но не решался.

Кожаный диванчик оказался на удивление удобным, а расшитые узорами подушки добавляли уюта обстановке. Сзади меня сидела пожилая пара, старушка что-то увлечённо рассказывала своему мужу. А я был здесь один. Прогуляюсь и возьму Эмме чего-нибудь в том кафе, где Мейстер брал пирожные.

Играла спокойная музыка. Без слов, что-то джазовое. Я не разбираюсь. Главное, что уши не разъедает. Стол был застелен скатертью, тоже чистенькой, на нём стояла ваза с простенькими цветами, похожими на те, которые росли в домашних садиках на балконах многоквартирных домов. Атмосфера была настолько домашняя, что стало даже неловко сидеть здесь в обуви.

Колокольчики над дверью зазвенели, и я невольно повернул голову, глянуть, кто там вошёл, будто мог быть кто-то из моих. Каково же было моё удивление, когда я увидел там Эмму, обещавшую никогда не соваться в это место. Да я бы сам не зашёл, если бы есть не хотел! А здесь вон как хорошо оказалось...

По её лицу можно было сказать, что она крайне удивлена. Эмма завороженно осматривалась, вслушивалась в иностранные речи, читала меню. Мне даже пришлось помахать ей, чтобы она заметила меня. У неё тоже завязался диалог с парнем за стойкой. Я пододвинулся, чтобы подслушать хоть немного. Было плохо слышно — старушка никак не умолкала, и я ловил лишь обрывки фраз. Когда Эмма уселась напротив меня, я сразу же спросил:

— О чём говорили?

— Я сказала, что это место оказалось в разы приятнее, чем я думала.

— А он?

— Он сказал, что это из-за мотеля. Когда-то здесь был хороший владелец, и это не было приютом для всякого сброда. А теперь они вынуждены сосуществовать со всякими придурками вроде нас.

— Он не похож на человека, который давно здесь работает, — заметил я. Эмма пожала плечами.

— Может, старшие рассказали.

— Заказала что-то?

— Только чай. Ты?

— Мясо... Как оно там называлось...

— Неважно. Не боишься отравиться?

— Плевать. Я дико голоден.

— Ну, ты вчера совсем ничего не ел.

Я глянул на парня за стойкой — он всё ещё слушал музыку, качал под неё головой, наслаждался тем, как мало людей сюда заходило. Блокнот сам собой оказался на столе, и моя рука почти самовольно рисовала его. Эмма как заколдованная наблюдала за моим творчеством, хотя я редко ей его показывал, а уж тем более процесс. Особенно если речь шла о набросках — рисовал я всё-таки хуже, чем писал.

— Я начинаю ревновать, — усмехнулась Эмма. — Мы не запишем песню про него, окей?

— Нет, — с лёгкой улыбкой ответил я. — Хотя он похож на вампира.

— Греческого вампира, — шёпотом дополнила Эмма. — Кстати об этом... Есть идеи для альбома?

— Будет репточка — будет альбом.

— Вот только не надо говорить со мной как с Пирсом. Мне правда интересно. Ты написал что-нибудь новое, чего я ещё не читала?

— Наброски в основном. Сейчас с Мейстером вообще не до сказок будет.

— А как же группа?

— Группа не умрёт, если запись альбома перенесётся. А вот от голода — вполне.

Эмма поникла. Она, как и Пирс, витала в облаках и видела только возможность стать известными, но не трудности, которые придётся преодолеть. Я всё ещё надеялся, что не погрузился в творческий кризис — это было бы некстати, учитывая предложение Мейстера и то, что у нас наконец-то появится возможность создавать настоящую музыку. Вселять жизнь в мои сюжеты. Я же мечтал об этом не меньше. Я же был Ярлом. В том числе поэтому в моих руках было наше будущее. Мы были моей ответственностью.

Когда мои сувлаки были готовы, я, пусть и захлёбывался слюной, первый кусок дал Эмме. Она тщательно распробовала, и её лицо наполнилось восхищением. Тогда и я откусил — лимонный сок кислил, специи придавали остроты и сладости, а курица прямо таяла во рту. Соус дзадзики добавлял мясу свежести, прохлада складывалась с жаром, и контраст радовал вкусовые рецепторы. Оставшиеся куски мы съели вдвоём — и пусть они были крайне сытными, этим вкусом хотелось наслаждаться дольше. Особенно учитывая то, что про питу мы с Эммой забыли.

Только денег уже не осталось. Эмма допила ароматный чай, и мы вместе покинули заведение, довольные тем местом, которого так избегали. Казалось, тот бар, в котором я видел отца, полностью немецкий, ни в какое сравнение не шёл. Вот так я себе представлял забегаловку. А забегаловка оказалась хорошим кафе. Довольная Эмма шла вприпрыжку, крепко держа меня за руку, и уже ведя меня куда-то, обернулась и спросила:

— Какие планы на сегодня?

— Мы с Мейстером должны были встретиться.

— Значит, в паспортный стол? Думаю, документы уже должны быть готовы.

— Возможно. Ты же помнишь, где он?

— Ага. Нам надо на автобус.

Мы шли по памяти. Тротуар длинной лентой тянулся перед нами, машины шумно проезжали мимо, а я всё искал взглядом одну конкретную. Людей было много, и достаточно молодёжи. Студенты. У них, наверно, уже занятия кончились, вот и идут как мы на остановку. Или во время перерыва гуляют. Представляю, как им тяжело часами сидеть в душных кабинетах и зубрить учебники. Я всё смотрел по сторонам.

Автомобиль, который я искал в потоке, как оказалось, уже давно стоял на другой стороне улицы рядом с высоким зданием из красного кирпича, похожим на редакцию. Возможно, он там работал. Теперь я искал глазами не его. Взгляд сам зацепился за неё.

— Ты чего? — дёрнула меня Эмма, заметив, что я отвлёкся. Я сделал вид, что задумался, а после как бы разморозился и ответил:

— Я... Свидетельство о рождении, оно в косухе было... Я быстро! — Отпустив её руку, я побежал в сторону мотеля. Якобы.

— Стой, куда?! — Эмма не догоняла, решила просто подождать меня там.

Ханна ждала светофора, болтала с подружками, и я влетел в компанию девчонок так нелепо, как вообще можно было себе представить. Сама по себе томная, Ханна помрачнела, увидев меня. Я знал, что она меня не простила, но бежал не за этим. Слишком много нужно было обсудить. Слишком много хотелось спросить. Ханна отбилась от компании, молча, даже поджав губы, и мы вместе, не проронив ни единого слова, побрели по улице, туда, где народу совсем не было, чтобы никто не прервал наш разговор.

Достав из кармана пачку сигарет, Ханна глянула на меня и сразу отвернулась. На секунду её пальцы замерли, будто она что-то обдумывала. Рука уже дрогнула в мою сторону, но сигарета оказалась в её губах, покрытых модным блеском. Она была принцессой, а видеть принцессу с дымящей трубкой во рту было необычно неприятно. Как и видеть, как теряется блеск в её карамельных глазах. Когда-то она была живой, не красивой, но живой. А теперь была похожа на фарфоровую куклу. Холодная, прекрасная, но безжизненная, неспособная даже улыбнуться. И в этом была моя вина.

— Нас не должны увидеть. Сам понимаешь, — сказала Ханна. Я кивнул.

— Тот... Из клуба... Твой парень?

— Я не хочу об этом говорить.

— Хорошо, задам другой вопрос. Когда Хайнц...

— Ты издеваешься? — перебила она срывающимся голосом. По лицу пополз стыд.

— Прости. Куда ты пропала тогда? Мы думали...

— Мне насрать, о чём вы там могли думать. Я болела, и мама отправила меня к папе в ФРГ, потому что он мог меня вылечить. Этот ответ тебя устроит?

— Вот как... Я сочувствую.

— Мне насрать. Почему Эмма сказала, что ты не Перри? — тот самый вопрос, на который я не хотел отвечать. Не потому что неприятно, а потому что надоел.

— Долгая история.

— У меня есть ещё полчаса. Этого хватит на твою историю? — Ханна была снисходительна в общении со мной, это не то что спускало меня с небес на землю, а зарывало в неё.

— Я имя поменял.

— Чем тебя Перри не устраивало?

— Оно было тем, что связывало меня с прошлым.

— И чем же ты, интересно, отличаешься от Перри?

Я задумался. И вправду, чем, кроме букв в паспорте, я отличался от себя из Дрездена? Наверное, я был свободен. Отец больше не решал за меня, кем мне быть и что делать. На моих плечах больше не было груза ответственности, слишком тяжёлого для молодого парня, в виде чужого ребёнка. Сейчас же самым важным было то, что Ярл никогда бы не сделал с Ханной того, что сделал Перри.

— Я нынешний бы ни за что не совершил ту ошибку... — я был почти уверен, что Ханна будет рада это слышать. Но её лицо не дрогнуло.

— Какой это уже имеет смысл? — холодно спросила она. Я растерялся, и не оставалось ничего, кроме как перевести тему.

— Ханна, послушай... Я знаю, ты злишься. И я бы очень, очень хотел загладить свою...

— Заткнись. Просто заткнись, — перебила Ханна, а после взглянула на уличные часы и сказала: — Мне нужно идти. Я очень прошу, не трогай меня больше.

Её речь за километр сквозила обидой и неприязнью. Я, казалось, уже и не знал, как к ней подступиться, как покорить эту неприступную крепость. Её слова ввели меня в ступор. Она успела сделать пару шагов, и я задумался. Что-то заставило меня схватить её за руку. Ханна взвизгнула, её тонкое предплечье в кольце моей большой ладони будто могло сломаться в любую секунду.

Она дёрнулась, и я стыдливо разжал пальцы. Только-только её маленькое запястье высвободилось, она глянула мне за спину с тревогой во взгляде. Мне даже оборачиваться не нужно было, чтобы понять, в чём, или в ком дело. Ханна поспешно затушила сигарету и бросила в урну, будто подросток спалился перед родителем. Повернувшись, я встретился взглядом с этой нахальной рожей. Поджимая кулаки, но всё же боясь получить в ответ, он смотрел то на меня, то на Ханну, и в глазах у него читалось то, что все мозги он вынесет именно ей.

Она снова страдала из-за меня, и я прекрасно осознавал это, когда выдернул её из потока отдыхающей студентоты. Ханна тяжело вздохнула и обошла меня, он небрежно взял её за руку и повёл в сторону университета. Только удалившись от меня метров на двадцать, он начал что-то говорить, причём таким тоном, будто ругал её, как маленького ребёнка. Ханна вся сжалась, её стервозность при общении со мной испарилась с первым же её взглядом. Примеряя на себя эту ситуацию, я прикинул, что мне нужно было бы быть абсолютным обмудком, чтобы Эмма вела себя так же.

Да я бы и не оказался в подобной ситуации. Об Эмме я знал абсолютно всё. Хотелось ли догнать их? Конечно. Но хотелось и по роже ему заехать. А я держался, просто чтобы не раздувать конфликт. Ханне и без того нехорошо было, и последнее, чего я мог хотеть по отношению к ней — лезть в драку с её парнем. Тем более, я не знаю, что у них вообще происходит. Может, она и заслужила такого отношения. Не мне судить. Выбросив это из головы, я затушил сигарету, успевшую выгореть наполовину, и побрёл обратно к мотелю.

Смятая жёлтая бумажка, сложенная раз пять, завалялась в кармане моей кожанки. Стараясь не будить никого из ребят, я сунул её в джинсы и выбрался из номера, крадясь, на цыпочках. А как только кеды коснулись земли — побежал так, как не бегал от стаи собак в деревне у бабки на летних каникулах. Для Эммы это должно было занять сильно меньше времени.

Когда я вернулся на остановку, красный от усталости, она смерила меня подозрительным взглядом. Я сел рядом с ней на скамейку и спросил, какой автобус нам был нужен. Эмма указала на карту маршрутов, висящую под остановочным навесом. Без слов было понятно, что она всё же о чём-то догадывалась. Время ожидания тянулось мучительно долго, между нами повисло напряжение, и я, чтобы хоть немного расслабиться, сконцентрировался на окружавшей нас местности.

Высокие здания из красного кирпича с преимущественно чёрными колоннами, оконными рамами, клумбами и декоративными элементами типа табличек, выстроились перед нами шеренгой. Чем-то напоминавшие горы, похожие друг на друга и непохожие одновременно. Где-то в клумбах цвели тюльпаны, где-то на балконе сушилось бельё, а где-то в окно было видно возню в каком-то бюро. Устремлявшиеся ввысь стопки бумаг напоминали мне о будущей работе. Наверно, я неправильно представлял себе карьеру писателя.

Приехавший автобус не известил меня о своём присутствии даже своим шумом и поднятой пылью дороги. Эмма фыркнула, схватив меня за плечо и потащив в него, будто не привыкла к моей рассеянности. Я не стал возмущаться: и без того дел наворотил. Дело было такое простое, что хотелось закончить его без катастроф.

Автобус не отличался чистотой: пол был испачкан, а окна все были в пятнах, на обшивке — рисунки, неприличные надписи и царапины. Потускневшие жёлтые и серые оттенки салона не делали украшали общую картину, напротив — уродовали. Мне не оставалось ничего, кроме как молча смотреть в окно по дороге, что я обычно бы был рад делать, но не от безысходности. Эти занавески на окнах, однако, сами по себе были симпатичны, красные, притягивали к себе любопытные и скучающие взгляды. Будто их сняли с окон места чуть более уютного. На них хотелось смотреть, на их вышитые цветочные узоры, уходившие своей формой в спираль. Но, думаю, было бы странно, если бы на протяжении всей дороги мой нос просто застрял бы в этой ткани, да и я бы увидел намного больше, если бы открыл окно.

Гамбург — неторопливый, но казалось, он двигался всегда. Все эти спешащие на свидание с бумажками сотрудники офиса, идущая нервным шагом женщина, которая, возможно, поругалась со своим сыном. Даже одиночки, сидевшие за открытыми столиками ресторанов, ожидавшие заказанных коктейлей, они ощущались полными движения! И даже я был в движении, в этом автобусе. Не знаю, туда ли я двигался, но останавливаться у меня не было ни желания, ни тем более возможности. Я должен был как-то договориться с Ханной, сдвинуться с мёртвой точки во взаимоотношениях с ней, сбросить этот камень с души.

Гамбург был поистине величественным, я не перестану об этом думать, возможно, уже никогда. Слишком много сил было вложено в поиск этого райского уголка, слишком много — в переезд сюда, но это, сука, того стоило. Наряду с высокими зданиями, тянущимися своими острыми пальцами к небесам, между каменными улицами скромно нависали мосты над Эльбой – такой могучей от своей древности, и такой беззащитной от своей безмятежности. В её серьёзном лице отражались узоры мостов – сложные до безобразия.

Их арки могли обрамлять облака в день, когда те не затягивали небо целым полотном. В окружении каменных городских фундаментов, они были бы похожи на перистых ангелов, заточённых в темницу. Хотя Гамбург веял свободой. Воздух в нём не пах традициями или долгом, улицы не голосили коммунистическими лозунгами, здесь тебя не сковывала идеология.

Эмма вытянула меня из автобуса так же, как втащила в него — я безотрывно созерцал сказочные улицы города, а она злилась за то, что я витаю в облаках. Идя с ней за руку, я не мог смотреть вперёд — моё внимание привлекало абсолютно всё. Памятники великим людям, таблички с красивыми надписями, классическая немецкая архитектура соседствовала с молодёжными заведениями типа ночных клубов с неоновыми вывесками.

Внутри здания я засматривался на его высокие потолки с ровной плиткой, на его угловатые колонны, строгие, но благородные, бежевые и серые цвета, необычной формы лестницы, длинные коридоры, и вслушивался в мертвенную тишину. Только когда нас вызвали в нужное окно, женщина по ту сторону стекла, чьи очки сползли на кончик носа, смотрела на меня снизу вверх с непередаваемой строгостью, а после взглянула на старую и новую фотографии.

Конечно, я сильно отличался от шестнадцатилетнего себя. Как минимум тем, что тогда у меня были короткие волосы, а сейчас меня именно по этой гриве узнают в толпе. С фотографии три на четыре на женщину смотрел замученными глазами пухлощёкий мальчишка со слегка отросшими, но все ещё «по-мужски» короткими кудрями.

— Перри Мортенсен? — спросила сотрудница, и я, поджав губы, кивнул.

— Ярл, — сказал я. Она протянула мне стопку документов, озвучивая поочерёдно, что там вообще есть.

Каждый файлик шёл мимо меня — в рюкзак к Эмме. Ей было спокойнее, когда все наши документы были в одном месте, в её сумке, которую в экстренной ситуации можно схватить и бежать. Моя ненаглядная пересчитала марки, кажется, тогда мы заплатили что-то около десятки. Герр Гаусс смотрел на меня с купюры с лёгкой усмешкой, будто знал, что даже такую сумму мне пришлось брать у Пирса.

Зато теперь у меня был паспорт. С фото, на котором я был собой. Я сунул его в карман, и мы с Эммой направились к выходу. Прохлада здания покинула нас сразу, как двери закрылись за нашими спинами. Теперь лицо снова грел тёплый июльский воздух. Эмма обернулась ко мне и спросила:

— Куда теперь?

— Ну... К Мейстеру я не успею, — начал я, глядя на уличные часы. — Можем погулять, если хочешь.

— Давай.

Были в её голосе нотки безучастности, но я старался не обращать на это внимание. Наверно, её обидела моя отвлечённость. Мы шли до набережной — очень уж мне нравились здешние мосты и вид преспокойной Эльбы. Кремовые облака расступались, приоткрывая для нас светло-голубое небо и яркое летнее солнце. Вдоль улицы растянулось здание, похожее на пряничный домик: из рыжего кирпича со светлым декором и маленькими окошками, треугольная крыша стремилась ввысь. Рядом красовалась арка моста, нависающего над слегка волнующейся рекой. Зелёные и золотистые кроны деревьев отражались в воде, она блестела на солнце.

Эмма будто не замечала окружающей нас красоты — она смотрела себе под ноги, и лицо у неё было хмурым, как небо в дождливый день. Как бы я ни ласкался, Эмма не реагировала, и я перестал понимать, что вообще делать. Чем я её обидел? Разве она не знала, какой я? Так почему же раньше ей нравилось говорить со мной о таких вещах, читать мои истории? Что изменилось?

— Всё нормально? — спросил я.

— Да, — обиженным тоном ответила Эмма.

— Точно?

Она не ответила, посмотрела на меня с раздражением, отпустила мою руку и отошла. Смущение и страх поднялись к лицу, в щеках пульсировало. Я до смерти боялся разочарования Эммы, а теперь она, кажется, была во мне по-настоящему разочарована. Но почему? Я взял её за запястье — она отпрянула. Побрела к мосту — я за ней. Я ненавидел бегать за людьми, но за Эммой был готов хоть всю жизнь. Опершись на перила моста, Эмма сунула сигарету в зубы и подожгла её.

— Эмма, не молчи, я очень прошу.

— Ты знаешь, в чём дело, — раздражённо ответила моя ненаглядная. А я правда не понимал!

— Не знаю.

— Вот настолько ты невнимателен ко мне.

— Неправда...

Теперь и я закурил, но легче не становилось. С каждой затяжкой, казалось, напряжение только нарастало. Тишина между ответами длилась будто бы вечность.

— Ханна.

— Что она?

— Когда появилась Ханна, ты сразу начал за ней бегать! — процедила Эмма сквозь зубы, сверля меня обиженным взглядом.

— Ты ревнуешь что ли?

— А ты не ревновал, когда я просто выпила с нашим другом? — Конечно, как обычно виноват был я.

— Я просто хотел перед ней извиниться. Не больше.

— Извиниться? Третий раз?

— Что значит «третий»? Мы говорили в клубе...

— И сегодня тоже говорили.

— И сегодня говорили... — вынужденно признался я. — Это всё. Больше ничего не было.

— А за что её парень тебе по морде дал?

— За то, что травил её.

— Меня же он не тронул.

— Про тебя она ему не рассказывала.

— Прекрасная отмазка.

— Эмма... — я попытался взять её за руку, снова, но она снова оттолкнула.

— Не трогай меня, — сказала она и ушла быстрым шагом, оставив меня в полном гнетущем одиночестве.

В чём я был виноват? Это был не первый подобный случай — Эмма постоянно смертельно на меня обижалась непонятно за что. Но я всё равно её любил. Ей будто доставляло удовольствие то, что я бегаю, умоляю простить, сам не понимая, что сделал не так, подарки делаю. Хотя сейчас мне не то что подарок, хлеба не купить. Всё на деньги Пирса.

Эмма считала, что я не уделяю ей внимание. А я просто витал в облаках. Я мог писать только о ней, но нам обоим бы это быстро надоело. Моя мечтательность вредила нашим отношениям, но где бы мы были, если бы не мои песни? Моя вера в светлое будущее? В том же Дрездене, пропитанном стариной и социализмом. В своих душных маленьких кукольных домиках, где всё только казалось хорошим.

Возможно, со стороны и казалось, что я что-то испытывал к Ханне. Кроме сочувствия и желания искупить свою вину, чтобы она в один момент не разрушила мне жизнь — ничего. Просто заставить её простить меня и забыть о том, что мы когда-то были знакомы — это всё, что было мне нужно. Может, она и была красива, но стояло ли за этой приятной глазу картиной что-то, что бы по-настоящему влекло меня к ней? Очень сомневаюсь.

Нужно было что-то делать, но я будто прирос к этому несчастному мосту. Не мог взгляд оторвать от уходящей вдаль пряничной композиции и кристально чистой Эльбы, в которой она отражалась. Ветер обдувал моё лицо, трепал кудри, сигаретный дым летел прочь от меня. Куда Эмма шла? Разве она не хотела насладиться этими пейзажами? Разве для неё они ничего не значили?

Не знаю, сколько я там стоял. Но достаточно, чтобы начало темнеть. Становилось всё холоднее, и река стала манить комаров. А я глаз не мог оторвать от красок закатного неба. Оно при мне сгорело и затухало. При мне облака расступались перед пылающим золотом солнцем, отражающимся в прекрасной реке. Она волновалась, как шёлковое платье на теле моей прекрасной Эммы в день нашего выпускного.

К темноте скурил полпачки. Старался экономить. Небо уже почернело. Ни единой звезды не было видно, только одинокая луна мрачно глядела на меня и на Эльбу свысока. Даже могучая река казалась ничтожной перед этим бледным шаром, висящим где-то далеко в космосе. Круглолицая спутница Земли.

Люди редко проходили мимо. Да и меня они не волновали. Не трогали — и хорошо. Я ждал, сам себе не признавался, но ждал, когда Эмма вернётся за мной, и мы вместе поедем в мотель. Но она не возвращалась. Деньги были в её кармане, а все мои документы, кроме паспорта — в сумке. Нужно было идти, чтобы успеть хотя бы к двум, на очередную встречу с Мейстером. Я хотел уже начать сотрудничество. Просто чтобы перестать зависеть от Пирса и от его отношений с семьёй.

Выбора не было — я шёл пешком. Карты города у меня не было, пришлось ориентироваться на смутные воспоминания о видах из автобуса. Правда, ночной Гамбург сильно отличался от себя дневного.

Под навесом темноты меня пугал каждый шорох. В это время уже почти не ездили машины, холодные улицы, слабо освещённые фонарями или неоновыми вывесками ночных клубов, опустели, и если кого и можно было встретить, то только пьяниц или тусовщиков, тоже поддатых и уставших, либо напротив — заряженных. Вторым под руку лучше не попадаться.

Я в страхе оглядывался, как ветер насвистывал звуки, похожие на моё имя, или оно слышалось мне в криках из баров или клубов. Стыдно признать: меня крупно трясло, в голову лезли жуткие мысли и каждую секунду я думал о том, что вот сейчас из-за угла выскочит псих с ножом и прикончит меня.

Высокие здания с острыми крышами в темноте казались лапами, царапающими ночное небо. Я озирался, ветер сдувал чёлку на лицо, и мне приходилось постоянно её убирать, а после снова оглядываться. Иллюзия безопасности. Даже если бы я увидел, что за мной кто-то идёт, вряд ли я бы смог что-то сделать. Сил было мало, в животе пусто, ноги продержали мою тушу целый день. Я был сильным, когда был сытым.

Завидев на пустующей дороге автомобиль, я слегка смутился. Но продолжил идти, останавливаться из-за машины было бы странно и точно бы привлекло ненужное внимание. В свете фар меня, наверно, было хорошо видно... Я брёл по тротуару, слабо видя его, и не мог из-за этого не спотыкаться об редкие трещины и ямки. Подошва грозилась оторваться от кед. От моих единственных кед. Ходить мне больше было не в чем.

Шум колёс не затихал, и автомобиль не стремился меня обгонять. Я замер от страха, рвано обернулся, лишь мельком взглянув на него, и тут же рванул вдоль улицы. В глазах темнело от нехватки дыхания, но я не чувствовал боли в лёгких, да и в ногах тоже. Всю слабость из меня будто высосали. Я бы пробежал марафон. Улицы быстро сменяли одна другую, пока я всё же не добрался до университета. А помня, что рядом с ним и мой мотель, я добрался до пристанища уже пешком. Автомобиль меня больше не преследовал. По крайней мере, так выглядело.

Когда я поднялся на второй этаж, номер оказался закрыт. Свет в окнах не горел, и жалюзи были закрыты. Будто обо мне просто забыли. Я громко постучал — ничего. Крикнул: «Откройте!» В ответ — тишина. Стал колотить ещё звучнее. Реакция последовала из-за спины: «Пацан! Хули шумишь?!» Разбудил, видимо, стуком какого-то мужика. Я проигнорировал. Спать на улице не хотелось. Он спустился и вскоре вернулся с сотрудником.

— Чего шумишь? — прохрипел мужик со стойки регистрации, толстый и бородатый.

— Меня в номер не пускают, — объяснил я. — Ключи у девушки, мы поссорились...

— Паспорт с собой?

— Я не предъявлял, когда мы въезжали.

— Тогда иди на хуй отсюда.

Я с места не сдвинулся. Правда, мои желания здесь мало кого волновали — сосед и сотрудник схватили меня под руки и едва не спустили по лестнице, явно намекая на то, что сегодня я ночую где угодно, но не здесь. Всё, что мне оставалось — сидеть здесь, на лестнице, и смотреть на пустое беззвёздное небо. Холодно было, а я в футболке. Начинал уже шмыгать, и горло побаливало. В ушах свистел ветер. Глаза слезились от мороза, и я не пытался этому противиться. До утра на меня всё равно никто не посмотрит.

Голые руки страшно чесались — комары искусали. От собственной беспомощности хотелось плакать. Радовало только то, что если кто и захочет меня ограбить, то красть ему будет нечего. Только паспорт. Я не мог расслабиться, на лестнице, а уж тем более на такой — хлипкой, деревянной — было невозможно ни лежать, ни сидеть, не согнувшись в три погибели. Это всё ещё лучше, чем спать на скамейке в сквере. Там точно или ограбят, или прирежут. На самом-то видном месте.

Ладно Эмма, она была обижена, но ребята? Что я им сделал такого, чтобы они заперли дверь, не дождавшись меня? Чтобы они обрекли меня на ночёвку на улице? Разве я в чём-то перед ними провинился? Я всё же надеялся, что это было сделано не со зла. Я... Я просто не мог поверить, что заслужил такое.

— Эй, — послышалось в темноте. Я вздрогнул, уже кулаки вскинул, как с трудом смог рассмотреть в темноте лицо. — Ты чего здесь?

— А, ты... Да так... Загулялся, а братва дверь закрыла. Спят как убитые.

— Ужасно, — он присел рядом. — Я Ник.

— Николаос типа?

— Да, — кивнул мой собеседник.

— Прикольно. А ты прям реально грек?

— Ну да. Родился там, в Греции, но когда был маленьким, родители решили переехать сюда.

— Заметно.

— Замёрз?

— Нет, — скромно поёжился я.

— Может, зайдёшь ко мне, погреешься?

— А ты здесь живёшь?

— Рядом с кафе. В одном здании. Там наш дом.

— Так у вас семейное дело?

— Вроде того.

— И твои родители владеют этим местом?

— Ага.

— Здорово, — улыбнулся я сквозь стучащие от холода зубы.

— Пойдём, — потянул меня Ник.

И мы направились в сторону кафе. Там он открыл дверь своим ключом и сопроводил меня в другое помещение, которое уже было его домом.

Внутри было тепло. Ник дал обшитое цветочным орнаментом одеяло, в которое я с удовольствием укутался. Дом отличался от обычного греческим духом: вазы с традиционной росписью, гобелены, картины, и всё с такой любовью расставлено и украшено, что аж завидно стало. Ник усадил меня на маленький диванчик, налил горячего чаю из чайника с аккуратным носиком и синим цветочным узором. Запах пряностей и трав ласкал нюх. Я пил этот чай так, как не пил кофе. Ощущался вкус настоящих трав.

В доме было тихо, все спали. Только в гостиной горели свечи. На журнальном столике валялись журналы. Я пробежался по ним взглядом: мода, садоводство, музыка, спорт. Ничего необычного. Ник устроился в мягком кресле напротив, налил и себе полную чашку и принялся читать какую-то книжку. Огонёк свечи очерчивал рыжими линиями округлую линию его челюсти, тонкие легонько улыбающиеся губы, отражался бликом в чёрных глазах. Я взгляд не мог оторвать.

Хотелось спать, глаза слипались. Я прилёг. Ник ничего не сказал. Кажется, даже не заметил. Обувь снял ещё у входа, поэтому спокойно закинул ноги и, свернувшись калачиком, довольно быстро уснул.

Сон был беспокойный, тревожный, я много ворочался, едва не свалившись с дивана. Ничего не снилось, но голова была забита чувством одиночества и обиды. Вместе с тем я был благодарен Нику. Только благодаря нему я проснулся без боли в спине.

Когда уже яркий солнечный свет пробивался через шторы, он разбудил меня, тряся за плечо. Я неохотно поднялся, мы выпили ароматного чаю, а после наше одиночество нарушила проснувшаяся старушка, заглянувшая в гостиную и окинувшая меня полным непонимания взглядом.

— Здравствуй, — сказала она добродушно с вежливой улыбкой на морщинистом лице.

— Здрасьте...

— А ты кто будешь?

— Ба, это мой друг. Ключ потерял от номера и не мог попасть внутрь, я не мог оставить его на улице, — объяснил Ник.

— Ой, а ты как всегда, — улыбнулась пошире бабуля и потрепала внука по волосам, а после, обернувшись ко мне, спросила: — Ты, наверное, голодный?

— Есть такое.

— Минуточку, молодой человек, минуточку.

Старушка удалилась в помещение, в дверном проёме которого висела кружевная занавеска, и захлопотала. Как оказалось, там была кухня. Вернулась ненадолго, о чём-то попросила Ника на греческом, и вместе они ушли. А я так и сидел, укутавшись в это цветочное покрывало с бахромой и оглядывая помещение. На низеньком камине стояли рамки с семейными фотографиями, узорчатые вазы, пахнущие пряностями, и расписная шкатулка из красного дерева на аккуратном замочке, который было бы несложно вскрыть даже простой невидимкой. Интересно, что было там внутри?

Из кухни потянуло выпечкой. Пудровый аромат заполонил гостиную, и вскоре Ник вернулся ко мне с целым подносом чая и всевозможных добавок к нему — кувшин с молоком, листья, ягоды, сахар. Старушка же вышла чуть позже, на противне пыхтел жаром пирог. Лёгкий кремовый аромат только больше разгонял аппетит. Я был совершенно чужим человеком в этом доме, но меня угощали вкусностями, и оттого на душе стало так тепло... Я ел без зазрений совести, об Эмме не думал и думать не хотел. После того, что она сделала.

— Ты красиво поёшь, — сказал Ник, наливая себе в чай молоко и кидая пару кубиков сахара.

— Ты тоже.

— Да ну... — смутился он. Я настаивал:

— Мне понравилось, по крайней мере.

— Никки с детства это любил, — вмешалась в наш разговор бабуля. — Его отец артист был, с таким голосом, он как запоёт, так зал плачет.

Ник слегка помрачнел в моменте, казалось, похвалы для него звучали тише, чем слово «отец». Я снова взглянул на фотографии на камине. Одна из них была в чёрной рамке, портрет взрослого мужчины с выразительными глазами и закрученными чёрными усами. Чем-то похож на Теслу с того его знаменитого фото. Такой обаятельный греческий певец.

Бабуля ещё долго болтала о своём, а я, доев свой кусок и опустошив чашку, молча слушал. Мне было не слишком интересно, но хотелось быть вежливым с людьми, которые меня согрели и накормили. Старушку отсутствие ответов не смущало — она сама уточняла моменты, о которых я мог бы спросить. Она много рассказывала о Нике: о том, какой он был в детстве, как в школу ходил, отличником был, как в университет не поступил ради матери и семейного бизнеса.

Я покашливал, голова немного болела, и из носа текло. Но я старался не подавать виду. Сам не верил, что так просто заболел. Я глянул на часы — было около восьми. Ник ёрзал в кресле — кафе вот-вот должно было открыться. Что означало, мне нужно уходить. Как только бабуля отвлеклась на телефонный звонок, Ник выпроводил меня, мы даже руки пожали на прощание.

Свежий утренний воздух ударил в лицо, и я вдохнул аромат слегка влажной травы. Солнце грело щёки, лёгкий тёплый ветерок обдувал волосы, и даже казалось, что всё наладилось. Но я всё ещё был не в номере, и не факт, что хоть кто-то из компании проснулся. Всё, что мне оставалось — гулять по району. И я гулял. Любовался городом, наслаждался пением птиц и солёным запахом моря. В конце концов решил закурить.

Сунув руку в карман, я тут же её выдернул. Укололся. Что-то я совсем не помнил, чтобы держал в кармане что-то острое. Подцепил это пальцами и вытащил, поднял и взглянул при солнечном свете... На жемчужные серьги с золотой цепочкой. Твою мать.