II

Весь следующий день как в тумане. Возможно, из-за недосыпа, из-за недоедания, из-за усталости вообще, я ощущал слабость по всему телу, с трудом с кровати смог встать. Эмма решила, что заболел. Что ветер вчера был слишком холодным, а я — одет слишком легко. Пошла по соседям, на лекарства клянчить, или хотя бы чаю горячего чтоб дали. Чайник в нашем номере сдох.

А я лежал, замотанный во все тёплые ткани, что она смогла найти, вроде покрывала, куртки, огромного шарфа, полотенца, смотрел в этот пустой жёлтый потолок и думал. Жарко было — Эмма очень просила не разматываться. Типа пропотеть надо, чтобы болячка сама вышла. Ну а я что, спорить буду? Ей лучше знать.

Вокруг только звенящая тишина. В этом месте задерживаться мало кто хочет. Разве что слепой и безносый, неспособный узреть всей картины этого гнилого убежища для самых отчаянных маргиналов и узнать, насколько отвратительным бывает запах моря. Солью тянуло по утрам, она оседала на этих стенах, пропитанных ядрёными специями, всевозможными человеческими выделениями, блядством и банальной грязью.

Просьбу Эммы всё же пришлось нарушить: когда стало откровенно хуёво, я высунул руку из кокона и потянулся за смятой пачкой сигарет, валявшейся на холодном полу. Высунул одну, закурил, даже окно не открывая. Всё равно в этом зловонном месте свежестью пахнуть не будет.

Мама бы назвала то, что я ощущал, хандрой. Тоска, тягомотная, удушающая. Одновременно пустой и переполненный, я сам не мог сказать, что именно чувствую. Я должен был радоваться тому, что такой видный, как выразилась моя любовь, человек оценил мои записи, когда сам я их даже ей редко показывал. Но этого не было.

Я мёрз, одной рукой так точно. Температура, казалось, поднялась, и я реально заболел. От сигареты тянуло блевать, пришлось затушить, не докурив. Даже это закончить не смог. Даже сигарету умудрился испортить. Всё, что оказывалось под моей ответственностью, я портил. Горечь подступила к горлу, я зажмурился, будто это могло перенести меня в место, где будет если не хорошо, то хотя бы немного лучше, чем здесь.

Если меня будут искать, будет проще покончить со всем этим. Но что тогда будет с Эммой? Как она без меня? Наверно, если бы не она, меня бы здесь не было.

Перевалившись на другой бок, я сунул руку в карман штанов, лежавших на полу, и высунул визитку. Ну слышал же я эту фамилию... Причём так, что одно звучание её раздражает. Пытался вспомнить — моё сознание будто отвергало всё, что связывало меня с этой фамилией. Но почему?

Размышляя, я и не заметил, как в моём коконе оказалась моя Эмма. Такая мягкая и тёплая, она прижималась ко мне всем телом, обнимала меня за пояс, целовала в шею и носом водила по ней, улыбаясь так нежно, как только умела. Я погладил её по голове, поцеловал в макушку и оставил ладонь на её спине.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Эмма, взглянув мне в глаза.

— Лучше, — соврал я. Не хотел, чтобы она переживала лишний раз.

— А у меня новость.

— Да? И какая же?

— Пока шла в аптеку, встретила герра Мейстера. Мы немного поговорили. Он подписал мне книгу, представляешь? — Отстранившись, Эмма опустилась к сумке и вытащила из неё книгу. Открыла, горделиво продемонстрировала вычурную подпись. Я улыбнулся, сделал вид, что всмотрелся, и покивал.

— Рад за тебя.

Эмма повернула книгу к себе и снова уставилась в страницу, увенчанную автографом такого великого человека. А я всё ещё не знал, хочу ли брать на себя такую ответственность. Сотрудничество с ним наложило бы на меня столько обязательств, сколько я мог не вывезти, и это пугало. У меня и так было много забот, а тут ещё и это. Но Эмма хотела, и нам нужны были деньги, что означало: я пойду к нему, если в ближайшее время не найду нормальную работу.

Эмма упала на спину, подняла ноги и, расстегнув ремень, начала стягивать штаны, причём с таким видом, будто отпахала десятичасовую смену на заводе. Я взглянул на лекарства, что она принесла. Какие-то сиропы, таблетки, градусник. Не люблю я это всё. Болеть в принципе неприятно, а ещё и зависеть при этом от этой всей аптечной гадости — вдвойне. Но выбора не было. Если Эмма решила меня лечить, она вылечит.

Она любила ходить передо мной в белье, а я любил смотреть на неё в такие моменты. Просто наблюдать за тем, как невесомо она двигается, с какой лёгкостью и с каким изяществом. Любил рассматривать её фигуру, её тоненькие ножки, её крепкий пресс, её идеальную грудь, она была слишком красива, чтобы упускать такую возможность. Эмма прошлась по номеру, залила и включила новый чайник.

— Откуда? — спросил я, вытягивая из пачки очередную сигарету.

— Пирс отправил, чтобы мы с голоду не сдохли.

— Вот как...

— Да. А ты его отругал.

— Не за это же.

— Ярл, боже. Тебе нужно извиниться.

— Извинюсь, когда приедет.

Я щёлкнул зажигалкой. Но огня не было. Эмма без слов дала прикурить от её сигареты.

— Я думаю, тебе всё-таки надо согласиться.

— Передумай.

Она легонько шлёпнула меня по щеке. Просто чтобы думал, прежде чем говорить. Я поджал губы и отвернулся, будто был прав в этой ситуации.

— Нам нужны деньги, а это — возможность заработать целое состояние. И ты собираешься её просрать?

— Хочешь сказать, просрать возможность перегореть к любимому делу?

— Мне будет плевать на твоё любимое дело, если из-за твоей лени нам придётся питаться солнечным светом, — возмутилась Эмма.

— Так попросила бы у своего любимого Пирса на хлеб, ты же всегда так делаешь.

Эмма скривилась от отвращения, оделась за пару движений и ушла, хлопнув дверью.

Снова один. Скрип двери сопровождался щелчком зажигалки, пустившей густой и грязный табачный дым. Я раскинулся на скрипучем твёрдом диване, и мой взгляд погрузился в глубины картонных стен номера. Воображение само рисовало образы будущего, причём худшие из возможных: от болезненного расставания до собственного гниющего тела, давно покрывшегося синими трупными пятнами, сдавливаемого в области шеи плотно затянутым ремнём, прибитым к хрупкой люстре. И это меня даже не пугало, привычное зрелище — эти образы уже не мучили, лишь вопили о том, о чём я и так знал, и о чём напоминало мне всё вокруг.

«Разве это того стоило?» — не давала покоя мне мысль, я уже начинал жалеть, что вообще открыл рот. Хотелось обрубить все контакты с этой реальностью, не приносить больше никому неудобств своим бессмысленным существованием. Меня часто обвиняли в том, что порчу жизнь всем вокруг. Только подтверждали мысль, засевшую в моей голове уже очень давно.

Тело словно током пробило. Заряд энергии потянулся из ног, и я подскочил. В голове поселилась мысль: пройдёт ли боль, если я залью её пивом? Раньше всегда помогало, почему бы сейчас на это не понадеяться?

«А что меня остановит?» — мысль, подобно громко выпущенной пуле, пролетела сквозь голову.

Не прошло и мгновения, как я оделся, выгреб из кармана последние сбережения, и отправился в путь. Денег было немного, но мне бы хватило и пары рюмок самого дешёвого, просроченного «Амаретто Дисаронно», пока за спиной бы бились бокалы об распухшие лица, врезая осколки стекла меж зубов, делая их частью красных щёк и растерзанных дёсен.

Ближайший бар был не так далеко от дома — особенности бедных районов города. Люди здесь были под стать мне: убогие лица, изуродованные переменами, глушившие собственные голоса в голове градусом нефильтрованного этила.

Только я прошёл за порог бара, как в нос впился запах неосторожно пролитого на пол пива, смешанный с впитавшимся в ламинат ликёром. По ушам небрежно топтались чужие громкие разговоры, какофония в голове сливалась с не менее шумной музыкой. С недавних пор она стала неотъемлемой частью подобных домов для тех, у кого ничего нет, и для тех, кто находится на грани.

К обеим группам можно было причислить одинокого герра, разбавлявшего эту живую, шумную, толпу своим утаённым холодом. Первое, что бросалось в глаза при взгляде на него - широкие, волосатые плечи, которые неумело накрывала обыкновенная, висевшая на нём, потускневшая чёрная футболка. У него были острые на концах светлые волосы, и такая же колючая, густая борода. Его лицо было знакомо до скрипа зубов, до сбитых в кровь костяшек, до разорванного криком горла.

Иногда он подводил свою руку к лицу – поправлял свои старые очки, пока его взгляд неустанно сверлил стойку. Компанию ему составлял уже не первый опустошённый стакан. Глаза его были отяжелены давними синяками, притуплённый взгляд периодически излучал ненависть, прятавшую собой скорбь, и скорбь, что закрывала собой ненависть.

«Блядь...» — изо рта вылетел вздох, едва похожий на сказанное мною слово, стоило мне понять, кто сидит ко мне спиной. Это был отец.

Побледнев так, что сам почувствовал, я сжал свою рюмку и отодвинулся, надеясь, что он не обернётся в мою сторону. Если заметит, единственным выходом будет побег. Я мог бы убежать сразу, но желание пропить все деньги было сильнее.

— Барме-ен! Ещё налей. —прорезал слух раздражённый голос, видимо, завсегдатая подобных заведений.

Только я собрался слинять в другой конец бара или вовсе уйти, путь мне преградила толпа из, на вид, вчерашних подростков. Головы бриты налысо, на плечах красовались подтяжки преимущественно чёрных и тёмно-синих цветов, липших на пропитавшиеся вонючими пятнами пота белые рубашки.

— Эй, папаша. – послышалось вдалеке от такого же члена толпы, выделявшегося, однако, классической шляпой-котелком и солидной, твёрдой тростью.

— Налей-ка борцам за германскую нацию по кружечке.

— Мне-е... не послышалось? Борец за германскую нацию не может позволить себе опрокинуть кружку пива?

— Слышь ты! — послышался внушительный удар тростью по лицу, с целью не столько нанести вред, сколько оскорбить, вознестись за счёт старика. — Оплатишь нам две рюмочки компенсацией, и мы забудем это недоразумение. Ты же наш, немец! Что, сложно нас, простых ребят, угостить элем после работы?

— А знаешь... ты прав. Бармен, — взгляд старика был полностью обличён на стоявшего рядом юношу в котелке. — Две рюмки Джек Дэниелса, за мой счёт. – Он достал из кармана бумажник, из которого выложил достаточно приличную сумму, что было странно: две рюмки не должны стоить так дорого.

Мне ничего не оставалось, кроме как наблюдать за происходящим, особенно когда за его спиной шумела толпа ни о чём болтавших скинхедов.

— Как тебя зовут, дядя?

Как только были поданы заказанные рюмки, старик, взяв одну из них, отточенным движением, не дёрнув ни мускулом, бросил взятую рюмку прямо в лицо юноше с такой силой, что сама она разлетелась в клочья, разлетевшись осколками в разные стороны, в том числе и в лице «котелка». Налитый «Джек» расплескался, попав в том числе в глаза неприятеля, что заставило его кричать в непобедимой агонии, крепко держась за них, он старался отступить, но наткнулся лишь на стоявшего неподалёку меня. Я оттолкнул его, малость не рассчитав силу на пьяную голову, и пацан навернулся, за собой уронив и столик, и то, что на нём было. Его дружки окружили меня, удары сыпались со всех сторон, мне рук не хватало, чтобы защищаться.

Безуспешно стараясь вырваться из этого круга, я слышал удары, хруст чьих-то костей, крики. Звук разбитой о лысую голову бутылки. Зажмурился, чтобы стекло в глаза не попало, отскочил, уловив момент слабости противника. Когда всё же удалось открыть глаза, я встретился взглядом с человеком, пересечься с которым боялся больше всего. С герром Рихардом Мортенсеном. Моим отцом. Я рванул так, как даже на трезвую голову не бегал, услышав за спиной только поражённое: «Перри?»

Холодный ночной воздух бил по лицу, чёрные гамбургские улицы загорелись красными огнями. Я затормозил. Был уже слишком далеко от того злачного места. Дышать было крайне тяжело, и ноги так болели, что казалось, я мог упасть без чувств прямо на эту холодную мокрую красную кладку тротуара. Облокотился на стену и дал себе передохнуть. Сердце билось в ушах, щёки горели, и мир плыл перед глазами. Я был слишком пьян, чтобы понимать, что происходит.

Прижавшись спиной к кирпичной стене, я сполз по ней. Повезло сесть в одно из сухих мест под навесом, правда запах сырости и плесени омерзительно чесал нос. Глаза слезились. Хотелось закурить, но в пачке не осталось ни одной сигареты. Начинался дождь. Под железным навесом он меня не доставал, но звонко стучал по нему, из-за чего голова начинала болеть. А мне даже заглушить это нечем.

Нужно было вернуться в мотель. Но... Осмотревшись, я понял, что понятия не имею, где нахожусь. Слишком большая улица в таком огромном городе, залитая красным светом, всем своим видом говорила о том, что мне придётся приложить достаточно усилий, чтобы выбраться отсюда. Только я не успел подняться, когда оказался в чьей-то тени.

Передо мной возникла девчонка. На вид чуть младше меня. Возможно школьница. Лицо у неё было белое, пухлое, как и сама она, щёки густо намазаны румянами, глаза подведены чёрным, и губы ярко-красные. Чёрные волосы завязаны в два хвостика. Под полупрозрачной кофтой был виден лифчик, юбка едва прикрывала её зад. Высокие каблуки немного компенсировали её низкий рост. В губах сигарета. От девчонки пахло кабаком, дешманским алкоголем, приторной смазкой, и всё это щедро залито духами, будто это могло спасти положение, а не усугубить его.

Девчонка прошлась передо мной, якобы не заметила, хотя я знал, что приметила меня она не здесь, издалека. Повернула голову и скорчила лицо так, будто только что меня заметила. Зашла под навес, отстукивая каблуком. Я нахмурился. Поднял голову, глядя на неё так, чтобы сразу поняла, что я не рад её компании.

— Брысь. — Сказал я. — Денег нет.

— Фи. — Она цокнула языком и закатила глаза. — Я помочь хотела так-то.

— Чем ты можешь мне помочь?

Я смотрел на неё оценивающе, как на любую другую проститутку. Красный свет очерчивал её пышные формы, она пахла этим кварталом, любой бы был снисходителен. Однако, справедливости ради, я ничем не был лучше. Девчонка присела на мусорку рядом со мной и протянула мне сигарету. Я схватился за неё как тонущий за спасательный круг и затянулся как в последний раз. Стало чуть легче.

— Я здесь всё знаю. А ты потерялся.

— С чего взяла?

— Это видно. Сюда без денег не приходят. Только уходят. Тем более, ты убегал. От тех парней, да?

— Каких? — Вздрогнув, я обернулся, боялся увидеть их рядом.

— Да не бойся ты. Полиция их быстро ловит. И... Сюда они обычно не ходят. Здесь много мест, где можно спрятаться. — Она бросила окурок на землю. — Так куда тебя вести?

— Такие как ты просто так не помогают. Чего надо? — Я продолжил развивать свои подозрения. Девчонка тяжело вздохнула и скрестила руки на груди.

— Ты мне понравился.

— Я занят.

— Да мне насрать.

— И чё, ты готова помочь мне просто так?

— Слушай, я хочу прогуляться. А ты мужчина, и наверняка умеешь драться. Теперь мои мотивы ясны?

— Вполне. Отведи меня до мотеля, который у порта. Я там живу.

— О... Так ты не местный?

— Не местный.

Я с трудом поднялся, отряхнулся и пошлёпал по лужам. Она — за мной. Чуть не вприпрыжку. У меня сил было меньше. Я плёлся как подбитый, уже предвкушая, как Эмма разорвёт меня на куски за этот вечер. Ветер бил в лицо, из-за чего и без того непослушные волосы лезли в глаза с большей настырностью. От холода раскашлялся.

— Слушай, а ты это... Не заразный?

— Хуй знает. Не замечал. — Особого желания разговаривать не было, но я из вежливости спросил: — Зовут-то тебя как?

— Линда. А тебя?

— Ярл, — без тени сомнения ответил я.

— Странное имя.

— Нормальное.

— Оно правда существует, или ты просто не хочешь говорить настоящее?

— Чё пристала? Сильно надо всяким блядям врать. — Я сунул руку в карман джинсов и стал искать покурить. Забыл.

Лужи хлюпали под ногами. Мои кеды промокли насквозь, а я шёл по мокрому тротуару, совсем этого не замечая. Обернулся, чтобы посмотреть на обувь спутницы — её сланцы вообще тоску нагоняли. Как ей не холодно? А мне даже помочь нечем. Сам в футболке, даже кожанку надеть не подумал на случай дождя.

Начинало тянуть морем, что означало одно — мы близко. Окна многоквартирных зданий потихоньку затухали, машин становилось всё меньше, от кромешной тьмы спасали только высокие головастые фонари и неоновые вывески витрин круглосуточных заведений. Хотя, поспевая за мной при своём коротком шаге, Линда разогрелась, она всё же начала дрожать. Видимо и правда холодно было.

Я пошатывался от количества выпитого пойла. Линда придерживала, пыталась помочь, насколько это было возможно. Ветер шумел в ушах. Ноги слабели. Как только перед глазами возникли силуэты двух мужчин, и по глазам ударили фары такси, ощущение пустоты перестало мучить. Я зацепился плечом об одного из герров. Не удержал равновесие, споткнулся о собственные ноги и упал. Весь вымок.

Поднял голову, чтобы увидеть, кого зацепил и надо ли извиняться. Лицо было видно едва — мне пришлось прищуриться. Герр в дорогом костюме, с портфелем, солидный весь, смотрел на меня холоднее, чем было на улице. Одним своим безразличным взглядом заставил выдать мимолётное: «Извините». Второй, кто стоял подальше, смотрел уже с легко читаемым презрением. Можно было понять.

Линда помогла подняться, и я поплёлся дальше. Пока за завесой ночи не загорелись огни вечно бессонного мотеля. Я обернулся к спутнице, похлопал её по плечу и выдал:

— Ну, дальше я сам. — Лицо Линды вмиг сделалось испуганным.

— А можно... Я посижу у тебя? Холодно так...

Ей нельзя было не поверить: девчонка тряслась как забитая бельём стиралка, а ветер сшибал с ног даже меня при моих габаритах.

— Если моя не в номере, посидишь. Недолго.

— Боже, есть же в тебе что-то человеческое! — Она кинулась мне на шею. Я лишь неловко похлопал её по спине.

И мы пошли дальше. По этой грязи, собрав её на подошве обуви и протащив по нежилому пространству мотеля. Поднялись по лестнице на второй этаж. Я даже руку ей подал — этакий джентльмен, сам при этом держась за перила. Линда встала к стенке, а я открыл запертую дверь своим ключом. Сунул голову в номер — огляделся, прислушался — никого.

Линда прошла вперёд, и я закрыл дверь за собой. В голове не было никаких мыслей, даже чувств — ничего странного я не ощущал. Как будто такое происходило со мной каждый день. Наверно, я просто был слишком измотан. Линда уже сидела на кровати, неловко жалась и обнимала себя за плечи, пытаясь согреться. Я кинул ей свою кожанку и прилёг отдохнуть. Уснул сразу же, как голова упала на подушку.

Проснулся уже утром от криков Эммы. В ушах звенело, я ничего не мог понять. Серия ударов по лицу, посыпавшихся сразу, как она заметила, что я открыл глаза, сделала только хуже. Голова так разболелась, что я взвыл. Только Эмму это не успокоило: она продолжила истерить.

Из потока слов, цензурных и нет, я понял то, что эта малолетняя блядь вынесла всё, что могла спрятать под юбкой: сигареты, кошельки (что смешно, пустые), наушники с плеером, пару дисков с фильмами. А больше у нас ничего и не было.

И это было самым минимумом из того, в чём я был виноват. Я пробухал наши последние деньги. Притащил сюда воровку, а учитывая пропажу презервативов, Эмма, конечно, решила, что я с ней ещё и трахался. Ещё и грязи столько в номер натащил, что там дышать было нечем. Мерзость.

Выбравшись из вороха одеял, я взял Эмму за запястье, взглянул снизу вверх ей в глаза и сказал:

— Успокойся. Я тебя слышу.

— Да ну? Если бы ты меня слышал, ты бы не оставил нас без денег! — возмутилась она в ответ. — Так мало того, ты притащил сюда шалаву!

— Я с ней не спал.

— А что вы делали? Гёте обсуждали?

— Я потерялся. Она помогла вернуться. Попросила пустить погреться.

— И спиздила всё, что не приколочено было. Ну охуеть теперь. Погреться бедняжку пустил, добрая ты душа! — Эмма села на край кровати и закрыла лицо руками. Меня дрожь пробрала. Я понимал, что должен сказать сейчас.

— Я встретил отца.

— Что? — она подняла голову, взглянула на меня глазами, полными ужаса и спросила: — Он... Видел тебя?

— Видел. Всё очень плохо.

— Ярл, мы... Мы в дерьме.

— Именно. Если он приехал сюда, значит, сделает всё, чтобы вернуть меня домой.

— Но тебе уже двадцать. Ты можешь...

— Не могу. Я обязан ухаживать за ним и за сестрой. Старый хрен в своём уме и цел, но уверен, что недееспособен, в отличие от меня. Что значит — я обязан если не обеспечивать его, то помогать по дому.

— Так и пусть будет уверен. По закону-то ты ему ничего не должен?

— Должен. Там мутная история...

— Так... Блядь. Ещё этого не хватало... Оказывается, у нас проблемы не только с деньгами и документами, но и с законом.