Глава 8.

Холод.

Он пришел первым, скользнув по голым плечам, забираясь под кожу, стягивая мышцы вдоль позвоночника, отрезвляя. Макс сидел на каменном полу за алтарём, привалившись спиной к стене, и слушал собственное дыхание. В ушах шумело, но даже так оно казалось слишком громким. Или это вообще не его дыхание?

Макс оглянулся.

В часовне медленно оседала пыль. Она плавала в косых полосах закатного солнца, ложилась на разбросанную одежду, старые плиты, разбитую ножку аналоя. Казалось, она прилипла к влажным ладоням, проникая даже под ногти. После всего произошедшего, на пальцах остались грязные следы, будто он пытался голыми руками удержать осыпающийся камень.

И не удержал.

Футболка, разорванная от подола до ворота, валялась рядом. Николя в какой-то момент просто вцепился в ткань и потянул на себя. Макс запомнил треск ниток. Ощущение чужих пальцев на своем теле. Губ. Он взял футболку, пытаясь оттереть руки, но пыль, как и воспоминание, намертво впитались.

— Oh, fatche de con... — опустив голову в руки, выдохнул Макс.

( Чёрт бы всё это побрал...)

Удушающий запах застарелого ладана смешался с потом, пороховой гарью и тяжёлым теплом тел. Трех тел. Их тел. Макс бы хотел найти этому безумию оправдания, вернуть всё назад, но стены уже вписали в свою твердь эхо случившегося. Часовня впитала звуки похоти и желания, как впитывала молитвы, страх и кровь тех, кто приходил сюда раньше.

Макс провёл ладонью по лицу, тяжело выдыхая и сожалея о содеянном. Один раз точно не сделает его геем.

Мысль прозвучала сухо, почти убедительно.

Дело было больше в принципах. Его никогда не заботили такие вопросы как ориентация, сексуальность, предпочтения. Макса не интересовали не только мужчины, но и женщины. Ему не нужны были связи. Его вообще никто не интересовал. Он давно привык жить без секса, тепла, чувств. Макс погасил желание, ровно так же, как со временем задавил в себе нужду. Те редкие моменты, когда он позволял себе быть с кем то, были продиктованы необходимостью пустить пыль в глаза, или же это были подарки благодарных партнеров, не воспользоваться которыми, приравнивалось к неуважению. Необходимость. Обязанность. Но никогда — желание.

У Макса были маршруты, грузы, склады, люди, которые выполняли приказы. Были враги. Оружие. Деньги. Были безопасные места и телефоны, жившие не дольше нескольких недель. Цифры... Это всегда были они: количества, даты, сроки. Всё остальное принадлежало другой жизни, той, в которой человек мог позволить себе хотеть кого-то не на одну ночь и доверять не только стволу за ремнем.

Такой жизни у Макса не существовало.

Как не должно было существовать произошедшего.

Он закрыл глаза, но тут же, будто высеченный под веками, появился образ Николя. Его лицо...бледная, почти прозрачная кожа, искрящаяся от слез, глаза... в них плескалась отчаянная потребность убедиться что Макс жив.

Не желание даже... страх.

Настолько искренний, работающий быстрее пули, и Макс мог бы сотню раз сказать что Зейн его заставил. Что они могли найти другой способ. Но этот взгляд, этот жар от каждого всхлипа и касания губ.

А потом Зейн...

— Maudit soit le jour où il а accepté ce contrat, putain de con...

(Будь проклят тот день, когда он принял этот контракт, чёртов дурак...)

Этот шепот, пропитанный горечью, сорвался с губ Макса и разбился о холодный камень. Он проклинал Зейна, проклинал его контракт, но больше всего, самого себя за то, что теперь, он до конца своих дней будет помнить этот взгляд. Эту похоть в сверкающих глазах, смотрящих снизу вверх. Ладони, достаточно сильные, чтобы ломать, и достаточно осторожные, чтобы удерживать. Непривычная покорность в человеке, который не склонял головы ни перед кем. И уж точно не должен был склониться перед ним.

Убить да, но не целовать с такой страстью, с таким благоговением, что в сердце...

— Merde... putain... — тихо, на выдохе, выплёвывая звуки в пустые ладони, прошептал Макс.

(Дерьмо... блять...)

Он медленно убрал руки от лица, открыл глаза и запрокинул голову назад, утыкаясь затылком в холодную каменную кладку стены. Взгляд легионера замер на осыпающемся, покрытом трещинами своде. Горло сдавило, но он заставил себя сглотнуть и жёстко, с яростной, почти больной убеждённостью повторил в сияющую тишину:

— У тебя нет сердца. Нет. Нет. Нет.

Восклицание ушло под своды и там умерло.

Он хотел закричать, сыпя проклятиями и угрозами, но не мог: рядом, так близко, что Макс чувствовал дыхание, спали двое...

Зейн лежал на спине, подложив под голову свёрнутую куртку Макса. Даже во сне его тело было готово к рывку: одна нога согнута, рука покоилась недалеко от кобуры, но лицо казалось спокойным. Тёмная прядь упала на лоб, ещё одна непослушная кудряшка прилипла к виску.

На груди израильтянина распластался Николя, Макс невольно ухмыльнулся, будто видя себя со стороны. Шпион спал глубоко и беспорядочно. Одна рука лежала поперёк живота Зейна, колено было заброшено на его бедро. Щекой Николя прижимался к тёмным волосам на груди наёмника. Точно так же утром он прижимался к Максу. Будто чужое тепло было единственным местом, где реальность и система не могли его достать.

Макс поднялся.

Колени отозвались тупой болью. В боку потянуло, плечо горело там, где его задело осколком. Тело методично перечисляло повреждения, и эта привычная инвентаризация принесла облегчение.

Боль это просто.

У неё имелись причины, границы и способы устранения.

Он обернулся. Несколько секунд смотрел на Зейна, затем наклонился и двумя пальцами убрал прядь с его лица. Прикосновение получилось осторожным.

Непозволительно осторожным.

Макс замер, будто его поймали на преступлении, но Зейн лишь глубже вдохнул и слегка повернул голову вслед за теплом пальцев.

Внутри легионера что-то болезненно сжалось и он отдернул руку.

Николя вздрогнул во сне. Пальцы на животе Зейна сжались, губы беззвучно шевельнулись. Холод уже добрался и до него: плечи покрылись мурашками, тело мелко дрожало.

Макс оглянулся.

За алтарём стоял низкий шкаф, дверца которого перекосилась, и можно было разглядеть, что внутри висели старые рясы. Те, что были ближе к щели развалились в руках, дальняя сохранилась лучше. Макс снял ее с крючка, и пару раз встряхнул, поднимая облако пыли, и вернулся к спящим. Ряса накрыла Николя с головой. Тот недовольно пошевелился, высунул нос из-под грубой ткани и снова затих. Капюшон съехал набок, придав ему нелепый вид, будто уставший бес украл одежду священника и заснул прямо на месте преступления.

Макс поправил край рясы у его плеча, и почувствовал сковывающую дыхание нежность.

Не желание.

Не адреналин.

Не жалость к сломанному человеку.

Чистое, тихое тепло.

Оно вытекло из какой-то незамеченной щели в гранитной плите, которую Макс привык считать сердцем. Потянулось к этим двоим...

К одному слишком красивому, слишком лживому и слишком одинокому.

К другому, измученному, пахнущему табаком и смертью.

К своим...

—Нет, Макс выпрямился, качая головой, — Нет.

Он почти физически представил брешь внутри, и начал засыпать её камнями.

Один за другим.

Лемерсье.

Люди, погибшие в Африке.

Имена, которые он запретил себе произносить.

Грузовик, загоревшийся вместе с водителем.

Склад в Бейруте.

Предательство.

Приказы.

Могилы.

Каждый камень ложился на место, возвращая знакомую тяжесть, с которой ощущалось проще и надежнее. Макс не мог позволить себе роскошь привязанности, люди рядом с ним слишком часто умирали. Иногда потому, что верили ему. Иногда потому, что он не успевал. Иногда потому, что доверял не тем. Он больше не хотел нести ответственность за чужую жизнь. Не хотел просыпаться от тишины и понимать, что очередное дыхание оборвалось, пока он стоял на страже. Не хотел гадать, кто из этих двоих погибнет первым и какую часть его самого унесёт с собой.

Выживать одному проще.

Он делал это годами.

Сможет ещё.

Он должен.

Макс подобрал кобуру, надел её прямо на голое тело, проверил магазин и направился к лестнице, ведущей в башню.

Ни Зейн, ни Николя не проснулись.

Это было к лучшему.

Так он сказал себе.

* * *

Башня часовни оказалась узкой каменной шахтой.

Ступени были выбиты временем. В трещинах рос мох, перила давно сгнили. Макс поднялся почти бесшумно, выставляя оружие перед каждым новым пролётом, хотя разум говорил: если бы противник вошёл, внизу уже раздались бы выстрелы.

Привычка.

Наверху сохранилась небольшая площадка. Колокола не было, только проржавевшая балка и оборванная верёвка, раскачивающаяся от сквозняка. Конечно, было бы эффективнее для того, чтобы предупредить тех, кто остался внизу, будь тут колокол, но макс решил что и так как будто бы неплохо. Зейн услышит если станет действительно опасно.

Снаружи день переходил в сумрачную серость. Макс сидел так, что ему было видно округу. Злосчастные ангары, откуда тянулась тонкая струйка дыма. Поля, тянущиеся за кладбищенской оградой. Дорога к монастырю в обход леса была пустой, и затягивалась туманом.

Макс снял портупею и достал из-за пояса глок, положив его на колено, заставляя себя думать о маршруте, привычно поглаживая пальцами металл пистолета.

В Париже оставаться было небезопасно, ехать куда то вместе тоже бессмысленно. Николя отправится к одному из своих контактов, должен же быть хоть кто-то, кому он сможет довериться. Зейн исчезнет, Макс уверен, что этот человек, несмотря на яркую внешность, умеет оставаться незамеченным. Сам Макс свяжется с Люком, сменит документы, уйдёт на юг или пересечёт границу. Через неделю они окажутся в разных странах. Через месяц Синдикат потеряет след.

Логично.

Правильно.

Безопасно.

На пятом витке этой мысли Макс услышал шаги, сначала тихие, решительные, но чем ближе, тем спокойнее становилась поступь. Зейн давал ему время на реакцию, а себе возможности остаться живым.

Макс не двинулся с места, но повернул в его сторону голову, коротко кивнув, когда наёмник появился на площадке с бутылкой вина в одной руке, и оружием в другой. Футболку он как и Макс проигнорировал, и легионер успел заметить что грудь пересекала свежая царапина. Волосы были растрёпаны, на щеке отпечаталась застёжка куртки.

Он выглядел измученным, и на мгновение, долю секунды, в которую сердце Макса защемило, каким-то домашним. Зейн присел на корточки позади мужчины, опустив пистолет на пол, чтобы Макс видел его, и некоторое время молчал, глядя в ту же сторону что и он. Потом провёл ладонью вдоль его позвоночника. Медленно. От плеча вниз, едва касаясь кожи подушечками пальцев.

Макс вздрогнул.

Тепло оказалось таким неожиданным, что тело отозвалось раньше сознания. Мышцы напряглись, дыхание застряло в груди. Он перехватил запястье Зейна и отшвырнул руку, когда пальцы вернулись к плечу, стремясь перейти на грудь.

— Не надо.

Зейн посмотрел на него, уголок рта слегка дрогнул, будто он заранее знал реакцию, но не мог не поддаться искушению.

— Как скажешь.

Он развернулся, опускаясь на пол и привалился к широкой спине Макса. Получилось нелепо: двое вооружённых полуголых мужчин сидели в тесной башне, опираясь друг на друга, словно уставшие солдаты в кузове грузовика.

Макс мог отодвинуться.

Мог.

Но не стал.

Зейн сделал глоток из бутылки и протянул её через плечо.

— Где нашёл?

— В ризнице. Господь запаслив.

— Это мог быть уксус.

— Тогда Господь злопамятен.

Макс взял бутылку. Вино оказалось кислым и старым. Оно обожгло разбитую губу и оставило на языке привкус металла. Хорошо. Нормальные ощущения. Могло быть хуже.

Пальцы Зейна скользнули к бедру Макса, не касаясь кожи, просто нащупывая карман джинсов, и вытащили смятую пачку сигарет. Макс глухо хмыкнул, подавляя не то раздражение, не то неуместный страх, повернул вбок голову, но так ничего и не сказал.

Он не видел лица Зейна, но когда щелкнула зажигалка, перед глазами мелькнул образ как огонек мог бы осветить бороду мужчины, подсвечивая усталые глаза и синяк у скулы.

Зейн затянулся, и подняв голову, откинувшись на плечо Макса и выдохнул. Дым медленно вышел из его ноздрей. В холодном воздухе бойницы он не рассеялся сразу, а расплылся тонкими слоями, потускнел и только потом исчез.

Зейн закрыл глаза, и расслабился, чуть съехав о спине Макса, устраиваясь удобнее. Макс чувствовал мягкость его волос, тяжесть тела. Он не должен был об этом думать, но тепло Зейна, шло, как оказалось, в комплекте с мыслями о Николя. Случившееся сегодня днем, снова возвращалось рваными фрагментами, стоило только моргнуть.

Зейн думал о том же.

Николя в золотом свечении. Его сорванное дыхание. Руки Макса, сильные, уверенные и неожиданно бережные в те секунды, когда он забывал бояться самого себя. Зейн и раньше бывал в постелях, где тел оказывалось больше двух. Бывали гостиницы без названий, алкоголь, смех, люди, чьих лиц он утром не помнил. В этом не было ничего сложного. Плоть и похоть редко требовали объяснений. Но здесь всё оказалось иначе.

Поцелуй Макса до сих пор горел на его губах. Не страсть или опыт, именно вкус. Смесь ярости и крови, и... и то мгновение, когда легионер наконец перестал отступать. Когда прижал его к себе так, будто хотел не обладать, а убедиться в реальности. Зейн помнил и собственный взгляд, отражающийся в глазах мужчины. Помнил, какой голод увидел в серых глазах Макса.

Дикий. Первородный. Напуганный собственной силой.

Это должно было льстить.

Вместо этого болело.

Потому что сейчас Зейн хотел не повторения. Не признания, что был прав, говоря, что стоит только попробовать. Если бы Макс просто повернулся и обнял его, крепко, молча, без желания что-либо брать, этого было бы достаточно.

Может быть, даже чуть больше чем достаточно.

Опасная мысль.

Зейн просто хотел успокоить Николя... Удержать. Не дать развалиться после предательства Марко и перестрелки у ангара. Всё остальное должно было остаться физиологией, быстрым способом вернуть человеку ощущение собственного тела. Но его сердце оказалось слабее, чем он думал.

И глупее.

Особенно рядом с этими двумя.

Зейн затянулся ещё раз.

— Жаль, — протянул Зейн с нарочито ленивым сожалением. — Я надеялся, что мне тоже достанется немного твоей любви.

— Чего? — Макс забыл как дышать.

— Ты даже не представляешь, какой ты сексуальный, когда забываешь изображать надгробие.

— Зейн.

— В экстазе, ты был великолепен, — невозмутимо уточнил тот. — Я бы гордился, если бы это я довёл тебя до такого состояния.

Макс закашлялся.

По-настоящему.

Резко отвернулся к бойнице, прикрыв рот кулаком, после чего схватился за бутылку, и вино обожгло горло. Макс не видел, но Зейн чуть развернулся, наблюдая за ним с выражением усталого удовлетворения, потому что наконец удалось увидеть пробитую броню.

— Зейн, — произнёс Макс, когда их спины снова соприкоснулись, только вот растерянности в голосе больше не было, только приказ, — Этого не повторится.

Улыбка на лице Зейна исчезла, и на какое то время в башне снова воцарилась тишина. Макс не знал, как начать, а Зейн, начавший догадываться, не торопил. Он безучастно смотрел на сигарету, что тихо тлела меж пальцев.

Макс смотрел на серую дорогу, боясь, что если повернется к мужчине, сможет передумать.

— Мы расходимся.

Зейн не ответил.

— Деньги тебе уже перевели, — продолжил Макс. — За мою ликвидацию. Ты сам говорил.

— Говорил.

— Значит, тебя здесь ничего не держит.

Каждое слово ложилось ровно, всё заканчивалось так как и начиналось.

— Ты уходишь на восток. Николя дома, сам как-нибудь разберется. Я свяжусь со своими. У троих одиночных целей больше шансов, чем у группы.

— Тактика значит?

— Да.

Зейн докурил молча. Он не стал говорить, что цели проще снимать по одной. Не напомнил, что Синдикат уже достал их в Марселе, на трассе и у ангара. Не спросил, почему Макс принимает решение за всех.

Он просто раздавил окурок о камень, и повернул голову, уткнувшись щекой в голую спину легионера. Короткая борода колко коснулась кожи, от чего по позвоночнику Макса прошла дрожь. Зейн прижался плотнее, тяжело выдохнул и потерся носом о выступающие мышцы, словно нашкодивший кот, просящий ласки от хозяина.

Будто пытался надышаться им.

Запомнить запах кожи, впитать нереальное тепло, пока оно ещё принадлежало этой ночи. Пока рассвет не превратил случившееся в ошибку, которую Макс вычеркнет из памяти.

В этом не было вызова.

Только принятие.

Зейн понимал, что Макс уйдёт. А Макс знал, что тот не станет останавливать. И это мгновение... это всё, что Макс мог ему дать, в благодарность, за то, что Зейн сделал.

В этот момент Макс возненавидел себя с новой силой. Он знал, то делает больно, знал, но ничего не сделал, чтобы было по-другому. Он должен был быть сильным, но вместо этого надеялся, что Зейн разозлится, тогда Макс сумел бы ответить. Если бы тот ударил, то он ударил бы в ответ. Если бы начал спорить, можно было спрятаться за расчётами и беспрекословностью приказа старшего по званию.

Но Зейн просто ластился к нему... в последний раз.

— Я не стану решать за тебя, — тихо сказал он.

Макс сжал челюсти.

— Хорошо.

— Но Николя скажешь сам.

* * *

Когда они спустились, в часовне стало совсем темно, а Николя уже не спал. Он лежал там же, где Макс его оставил, свернувшись под огромной рясой. Грубая ткань скрывала почти всё тело, но его очертания читались с болезненной точностью. Капюшон был натянут до бровей, колени подтянуты к груди. Тонкие пальцы мёртвой хваткой стиснули собственные плечи.

Из-под капюшона донёсся тихий всхлип.

Николя замер, услышав шаги. Всхлип оборвался. Он судорожно втянул воздух и начал выравнивать дыхание — слишком старательно и слишком поздно.

Вдох.

Пауза.

Выдох.

В мозгу Николя запустился привычный алгоритм: притвориться спящим, надеть маску, быть неотразимым. Даже сейчас.

Макс смотрел на него, и что-то в груди медленно уходило вниз, словно земля сползала перед обвалом. Легионер неподвижно наблюдал, как Зейн опустился перед Николя, легко коснувшись его головы, с ласковым:

— Это я.

Макс в этот момент окончательно понял, что его идеальный план одиночного побега только что полетел к чертям. Зейн не оставит Николя, а значит, они по-прежнему будут под прицелом. В тот момент, когда Николя открыл глаза, воздух из груди Макса выбила чистая, осязаемая боль. Лучше бы этот шпион выстрелил в него в ту злосчастную ночь у него на кухне, лучше бы они все сдохли ещё там, в Марселе...

Валлен не знал истории Николя. Не знал, что еще до предательства Системы в Дюране поселилась необъятная, тщательно спрятанная детская боль человека, который снова и снова просыпался от отцовского крика в собственной голове. Но Макс видел этот разбитый взгляд и понимал: шпион чувствует, что Макс уходит. Те, кто знаком с болью расставания и предательства, считывают финал без слов.

Рука Макса неосознанно легла на грудь, до боли сжимая мышцы. Тело искало способ отвлечь физической судорогой тот ад, что творился за рёбрами. Легионер подошел ближе, молча забрал свою куртку. Движения, когда он надевал ее, были слишком резкие, выдавая нервозность мужчины. Он чувствовал на себе тяжелый взгляд наёмника, буквально слыша, как бешено бьётся сердце Зейна, с такой отчаянной нежностью прижимающего к себе Николя. Каждый удар отдавался в его собственном сердце.

Зейн принял его тактическое решение разойтись. И этот покорный выбор разрушал Макса сильнее любых упрёков. Николя уже был им мысленно уничтожен, хотя легионер ещё не успел произнести ни слова.

Макс сжал челюсти так, что зубы скрипнули, а в висках отозвалось тупой, знакомой болью. Внутри всё горело от отвращения к самому себе. Он заставил себя сделать судорожный вдох, чувствуя, как в груди разрастается удушливая тяжесть, и глухо, с яростной беспомощностью выдохнул в холодный воздух:

— Que le diable vous emporte, putain de con...

(Чёрт бы тебя побрал, грёбаный ублюдок )

Зейн не шелохнулся, лишь прижал Николя крепче, принимая это проклятие.

Макс ненавидел этот взгляд. Ненавидел то, что эти двое стали важны. Как он мог такое допустить? Ведь он как никто знал: любая привязанность, это готовые координаты для снайпера.

Макс резко развернулся.

— Макс? — хрипло позвал Николя.

Мужчина вышел за боковую дверь, ведущую в неф, и захлопнул её с такой силой, что содрогнулись своды, а сверху посыпалась сухая известь. Грохот лавиной прокатился по пустой часовне. Макс глубоко дышал, глядя на свои трясущиеся пальцы.

Страху и сомнениям не место в его жизни.

Он доведёт всё до конца.

Он сделает правильно.

Макс взглянул на деревянную фигуру Христа, потемневшую от времени. Лицо было почти стёрто, один луч креста расколот. Здесь не осталось ничего святого, только трухлявая древесина, вековая пыль и вечная человеческая привычка искать высший смысл в страдании. Макс никогда этого не понимал. Страдание не обладало смыслом. Оно всегда было лишь следствием плохого приказа, неверной разведки, чужой жадности или пули, прилетевшей под случайным углом.

Но выбор имеет смысл.

Его собственный выбор.

Он мог прямо сейчас начать заново в стране, где никто не знал Валлена или Симана. Купить дом у воды, хранить оружие под половицами и каждую ночь просыпаться от мысли, что оставил этих двоих умирать.

Нет.

Бежать было трусостью, а трусость Макс ненавидел сильнее смерти. Весь этот кровавый кошмар начался с него, с его грузов, его связей, его людей и его старых обид. Значит, на нём он и закончится и тогда люди за спиной будут в безопасности, а он свободен.

Синдикат полез к его людям. Списал Николя. Использовал Зейна. Попытался превратить их в расходный материал.

Они крупно просчитались не убив его сразу.

И пусть с Николя и Зейном Макса ничего не связывает, он всё же ответственен за них. Пусть даже не сможет дать им того, чего те хотят. Макс не умеет любить. Ему не нравятся люди. Привязанност требовала безопасного будущего, которого у них не было.

Но для войны будущее не нужно.

Для войны нужны ресурсы.

Макс достал телефон. Набрал номер, который помнил наизусть, хотя никогда не сохранял в контактах.

— Да?

Финансист звучал сонно, но, узнав тяжелое молчание в трубке, мгновенно проснулся.

— Макс? Что случилось?

Лицо легионера застыло. Дрожь в пальцах исчезла. Ярость перестала быть пожаром и превратилась в холодный хирургический скальпель.

— Подними все резервные счета. Обналичь всё, что только можно. Продай и вывези активы. Мне нужно всё.

На другом конце провода повисла тяжелая пауза.

— Всё?

— Всё.

— Это займёт время. Часть денег в облигациях, часть проходит через Цюрих. Если начать вывод одновременно, системы мониторинга Синдиката...

— Мне плевать.

— Макс, там почти весь твой капитал. Зачем?

Легионер посмотрел на закрытую дубовую дверь нефа.

Зачем? Ради них. Он больше не увидит этой боли...

— Выполняй.

— Ты уверен?

Он нажал отбой не ответив, секунду переваривая своё решение и до хруста сжимая телефон в кулаке. А затем с дикой, накопленной за сутки злобой на самого себя наотмашь швырнул его в каменную стену. Корпус разлетелся на части, экран в последний раз вспыхнул и погас.

Этого оказалось мало, чтобы заглушить бушевавший внутри пожар.

Макс схватил стоявшую рядом тяжелую деревянную скамью и с рыком рванул на себя. Прогнившие крепления завизжали. Дерево с треском вырвалось из ржавых железных скоб. Он опрокинул её на каменный пол, затем пнул вторую. Ряд массивных лавок повалился друг на друга с оглушительным, громоподобным грохотом.

Пыль взметнулась к разбитому распятию.

Старые своды задрожали.

Тишина закончилась.