Глава 6.

Камарг на рассвете выглядел как другая планета.

Чёрный кроссовер, подготовленный Люком, чтобы бесследно покинуть Марсель, резал туман, что нехотя расступался, обнажая пейзаж, от которого Зейн не мог оторваться. Солончаки, сверкающие словно снежная пустыня. Розовые озера Эг-Морт тянутся до самого горизонта, поражая воображение. По обе стороны от дороги, в воде, бродили бесстрашные, неторопливые, длинноногие, и невероятно красивые фламинго.

Зейн сидел на заднем сиденье, откинув голову на подголовник, глядя на них с, казалось бы, неуместной улыбкой. Он перевел взгляд на водителя, потом на Николя, что сидел рядом, привалившись боком, в полусне.

Удивительно...

В салоне не было удушающей неловкости, о которой думал Зейн с момента пробуждения. Он ждал тяжёлого молчания, всегда наступающего после того, как тела сделали то, что сделали, а головы ещё не решили, как к этому относиться. Ожидал ледяного презрения Макса, паники Николя, собственного ноющего стыда.

Ничего не было.

Воздух в салоне пах кофе из термоса, который Люк предусмотрительно сунул в сумку, дорожной пылью, и чем-то ещё... чем-то чистым, утренним, похожим на озон после грозы. Будто в ночи молния ударила в душевую, выжигая всё лишнее, и остался только запах свежести.

Зейн снова перевёл взгляд на зеркало заднего вида.

Лицо Макса в камаргском рассвете было другим.

Не гранитным.

Не ледяным.

Скорее усталым.

Обычное лицо немолодого мужчины, который не выспался, у которого ноют плечи и шея от напряжения. Светлая двухдневная щетина покрывает челюсть, а морщины у глаз, глубокие, но сейчас, расслабленные, они выглядели не как трещины в камне, а как следы жизни.

Карта принятых непростых решений.

Макс всё-таки вернулся ночью.

Зейн слышал глухие шаги по бетону, шорох ткани, скрип матраса. Он лёг на самый край, максимально далеко от Николя. Но лёг.

Не ушёл.

Не остался в коридоре.

Пришел к ним.

Для Зейна это было важнее, чем могло показаться со стороны.

Пальцы Макса крепко сжимали руль, словно тот был единственным надёжным, внушающим уверенность предметом во вселенной. Он был настолько напряжен, будто нёс службу, а не просто вёл машину.

Тишина тянулась, Зейну становилось скучно, и он, решив разрядить обстановку, заговорил:

— В ЦАХАЛе*, — начал он, и его голос в тишине салона прозвучал негромко, лениво, как будто он продолжал разговор, а не начинал его, — У нас был козёл.

(*Армия Израиля)

Николя цокнул, выражая недоверие.

— Серьезно. Полковой. Живой. — на всякий случай уточнил Зейн. — Его звали Голиаф. Валла! Это был самый злобный козёл на Ближнем Востоке.

Николя рядом шевельнулся, глаз не открыл, но Зейн видел, как уголок его рта дернулся в полуулыбке.

— Он сожрал берет командира роты, — продолжал Зейн. — Потом и до секретных документов добрался, и даже перекусил антенну. И вот однажды ночью он сбежал.

— Куда, — зевнул Николя. Ему не хотелось разговаривать, но раз уж Зейну приспичило травить байки, то, наверное, стоит поддержать его порыв или хотя бы сделать вид, что ему интересно.

— В Негев. В пустыню.

Макс молчал, не отрывая взгляда от дороги, но Зейн чувствовал, что тот слушает.

— Нас, целый взвод, в полной боевой готовности, с приборами ночного видения отправили за ним. Тридцать человек гонялись за козлом по пустыне до четырех часов утра. — Зейн задумчиво улыбнулся, не заметив, как по его лицу скользнул взгляд Макса, чьи глаза сузились, словно тот собирался улыбнуться, но тут же передумал. — Он укусил сержанта. Боднул лейтенанта. Сломал один из приборов ночного видения. И мы его наконец поймали, командир бригады лично позвонил и сказал, что козёл будет представлен к награде за уклонение от захвата.

И Макс...

Макс впервые за двое суток, издал звук, который не был ни приказом, ни рычанием, ни ледяным «заткнись». Это был низкий, хриплый, короткий смешок, почти кашель. Морщины у его глаз разгладились на секунду, и из-под гранита проглянуло что-то живое человеческое.

— У нас в Легионе, — заговорил Макс, и Зейн чуть не закашлялся, вздохнув не в то горло, потому что это были первые слова Макса с тех пор, как они сели в машину, — Был верблюд. Тоже традиция. Каждый полк таскал за собой экзотическое животное. До сих пор не понимаю нахрена. Наш жрал сигареты, воруя пачки прямо из карманов. Подходил сзади, засовывал морду в карман куртки и жрал.

— Зажжённые? — подал голос Николя с заднего сиденья. Его глаза всё ещё были закрыты, но улыбка стала шире.

— Ты там жопой слушаешь? Говорю же, из карманов пер. Хотя один раз попытался сожрать зажжённую. Потом два дня язык заживал, тупорылое создание.

Зейн засмеялся, громко, открыто, запрокинув голову. Николя рядом фыркнул, уткнувшись лицом в его плечо. Макс не смеялся, но его пальцы на руле ослабли, а чуть погодя он и вовсе перехватил руль одной рукой.

— В Джибути, — продолжил Макс, и Зейн почувствовал, как воздух в салоне становится легче с каждым словом, — Нам выдали сухпайки, которые просрочились на три года. Три года, прикиньте. Мы открыли банку тушёнки, а там... Не хочу портить аппетит, но по сравнению с этим, сюрстрёмминг пахнет розами.

— У нас в пустыне однажды закончилась вода, — подхватил Зейн. — И единственный источник влаги был кактусы. Ты когда-нибудь пил кактусовый сок?

— Не пришлось.

— Не пей. Никогда. Это хуже, чем жажда. Это хуже, чем смерть. Весь взвод двое суток не мог отойти от кустов дальше, чем на десять метров.

Макс хмыкнул.

Потом ещё раз.

И ещё.

И его лицо в зеркале заднего вида было лицом обычного мужчины, который едет по дороге и слушает истории, и ему, впервые за чёрт знает сколько времени, не нужно быть стеной.

Николя слушал молча.

Зейн взглянул на него, поправил прядь волос, просто потому что вдруг захотелось его коснуться. Лицо Николя, как и Макса было спокойным, не маска, не поза, а настоящее, глубокое спокойствие человека, который наконец перестал бояться.

Зейн не ошибся. Николя действительно не чувствовал такого спокойствия кажется никогда. Он всю жизнь жил под давлением, был обязан держать лицо, чтобы не посрамить фамилию, потом агентство, и вот сейчас, когда под его щекой тёплое, твёрдое плечо наёмника, впереди человек, готовый разделать его на пазл и собрать обратно, Николя чувствовал себя в безопасности.

Камарг остался позади.

Дорога потянулась на север.

Солнце поднялось, рассеяло теплом туман, и мир стал резким, ярким, цветным. А вместе с миром, проснулся и голод.

Таверна стояла на краю горной деревушки. Каменная, приземистая, с дымком из трубы и вывеской, которую время превратило в нечитаемый объект абстрактного искусства. Макс припарковал кроссовер за зданием, вне видимости с дороги. Привычно проверил улицу: пусто, ни камер, ни людей.

Кивнул.

Троица вошли внутрь.

Внутри пахло дровами, жареным мясом и чесноком. Встретил их грузный мужик с красным лицом и огромными руками. Макс и Зейн сели в угол, Николя ухмыльнулся, тому, насколько эти двое похожи в привычках. Разные страны, разный менталитет, а законы выживания едины. Он улыбнулся этой мысли и, так и не сев, взял листок, что служил меню, пробежался глазами по позициями и поджал губы.

— Не возражаете? — кивнул он на стойку с хозяином, и мужчины одновременно кивнули.

— Какая у вас говядина? — спросил Николя хозяина с парижским выговором, который в этой глуши звучал как иностранный язык. — Какая выдержка?

Мужчина моргнул.

— Сухая или влажная? — продолжил Николя, не дожидаясь ответа. — Какой отруб? Если антрекот, то сколько дней лежит? Какой корм у скота, зерно или трава?

Хозяин моргнул ещё раз.

— Травяной, — ответил он наконец. — Двадцать один день сухой выдержки. Антрекот.

— Мраморность хоть какая-то есть?

— Сынок, это горная харчевня, а не ресторан на Елисейских Полях.

— Это позволяет вам кормить гостей подошвой?

Мужчина лишь отрицательно мотнул головой.

— Я так и думал. Тогда нам три стейка средней прожарки. Если испортишь, обедом тому здоровяку станет твой зад. На гарнир овощи на гриле, без масла, с крупной солью. — Николя взглянул на Макса и добавил, — Стейков лучше четыре.

Николя вернулся к столу, поправил ворот рубашки и сел с видом человека, только что завершившего важные дипломатические переговоры. Макс смотрел на него с выражением, которого Николя раньше не видел. Не ярость, или ледяное презрение, скорее недоверие.

— Что? — спросил Николя. — Или мне персонально для тебя попросить тушёнку?

Макс откинулся на стуле.

— Просто удивлён, — развел он руками, его голос был сухим, но без яда. — Я скорее поверил бы, что ты эксперт по цацкам и дорогим машинам, чем в то, что разбираешься в вырезке.

Николя посмотрел ему в глаза, надменно усмехнувшись.

— Мой отец — редкостный мудак, — сказал он спокойно, наливая воду в стакан. — Но мудак с безупречным вкусом. В его доме готовили лучшие повара Парижа, и единственное, за что я ему действительно благодарен, это понимание того, что хорошее мясо не терпит небрежности. Как и хорошие люди не терпят рядом с собой посредственность.

Макс моргнул.

Потом коротко кивнул, принимая удар.

Зейн, сидящий рядом, подпер голову кулаком и с ленивой полуулыбкой на лице наблюдал за боем, любой исход которого его бы удовлетворил. Он не вмешивался. Не защищал Николя, не парировал за него. Просто наблюдал, как шпион ловко разделывает легионера словами, точно так же, как хозяин таверны сейчас разделывал мясо на кухне. Зейн уважал это. Дюран умел кусать без истерики, держать удар и возвращать его втрое сильнее, и это было чертовски привлекательно.

Мясо принесли через двадцать минут. Антрекот был идеальный, тёмный, с розовой серединой, с корочкой, от которой шёл дым. Запах дров, жира, и чеснока заполнил угол, и Зейн закрыл глаза на секунду, втягивая его ноздрями.

Ели молча.

Сосредоточенно.

Кто знает, когда поедят в следующий раз.

Макс резал мясо ровными полосками, спешно отправляя куски в рот один за другим. Зейн же ел руками, оторвав кусок, макал в соус, и тут же закусывал морковью. Николя ел медленно, прикрыв глаза, и на его лице было выражение, которое Зейн не мог видеть в темноте душевой, но представлял именно таким.

Удовольствие.

Чистое, физическое, честное.

Макс посмотрел на Николя, и тут же отвернулся.

Потом снова посмотрел.

Скулы дрогнули, а взгляд стал чуть терпимее. Может это и не было признанием человека напротив равным, но что-то близкое к этому. Да, это всё еще был Дюран... шпион, предатель, «портовая шлюха» .. но Макс должен признать, Николя сложнее, чем хотелось думать.

Глубже.

Острее.

Это раздражало.

Это же и интриговало.

Вызывало азарт.

***

Виадук Мийо вынырнул из вечерней дымки как декорация к фильму, бюджет которого превысил бюджет всей операции. Огромный мост парил над ущельем реки Тарн на высоте трёхсот метров, и его пилоны, самые высокие в мире, как заметил Николя, исчезали в облаках, будто уходили в другое измерение.

Кроссовер въехал на настил, и капот буквально врезался в плотную белую пелену. Видимость упала до пятидесяти метров. Мир снаружи исчез, ни ущелья, ни реки, ни горизонта, только белизна, сквозь которую изредка проступали силуэты соседних пилонов, как призраки исполинов.

Они ехали над Францией, отрезанные от неё же самой.

Николя сидел сзади, за спиной Макса, и время от времени тянулся вперёд, то передать бутылку воды, легко коснувшись пальцами чужого запястья на руле; поправить куртку, висящую на подголовнике водительского кресла, скользнув ладонью по плечу легионера; пересесть на середину и втиснуться меж сиденьями, чтобы лучше видеть туман за лобовым стеклом, и при этом задеть коленом спинку кресла, через которую давление ноги отдавалось в спину Макса.

Первый раз Макс дёрнулся, резко, всем телом, будто через него пропустили разряд. Второй импульс был уже сдержаннее. К десятому прикосновению, где-то между Клермон-Ферраном и Мийо, он перестал дёргаться вовсе. Одиннадцать часов пути делают с человеком странные вещи. Примерно на полпути Макс поймал себя на мысли, что перестал воспринимать прикосновения Николя как вторжение. Позже казалось, он почти ждёт их, хоть и не признался бы себе в этом даже под пыткой. Сейчас же этот проклятый шпион просто вымотал его сопротивление до нуля, и организм, не находя сил продолжать войну на два фронта, с картелем снаружи и с раздражением внутри, выбрал капитуляцию как единственный рациональный вариант.

На середине виадука, в самой густой части облака, Макс достал глок из-за пояса привычным, текучим движением, и убрал его в бардачок.

Не спрятал от кого-то.

Не угрожал.

Не предупреждал шпиона.

Просто оружие мешало сидеть.

Зейн, заметил этот жест, и глянув в зеркало заднего вида, ничего не сказал. Но его глаза на секунду встретились с глазами Макса, и в этом безмолвном обмене читалось нечто, что не нуждалось в переводе, это было одобрение солдата, увидевшего, как другой солдат опускает щит не из слабости, а потому что бой на сегодня окончен.

Сегодня, они по одну сторону, и всем нужен отдых.

Мотель нашёлся на подступах к Неверу, двухэтажный, обшарпанный, с неоновой вывеской, у которой не горела половина букв, превращая слово «HÔTEL» в загадочное «HÔ EL». Парковка пустовала, если не считать фургона службы доставки и ржавого «Рено» без колёс. Макс принял решение остановиться здесь, а не гнать до Парижа, усталость и работа на рефлексах опаснее любого противника, а завтра предстояла встреча с неизвестностью худшего сорта.

В холле мотеля, хостес - женщина в возрасте, с очками на цепочке и журналом кроссвордов на стойке, окинула троих мужчин взглядом, в котором профессиональное безразличие боролось с человеческим любопытством.

— Один номер, — сказал Макс. — Кровать побольше.

— Один на троих? — Хостес подняла брови.

Николя шагнул вперёд, сложил ладони у груди жестом, достойным рождественской открытки, и уставился на женщину с выражением абсолютного восторга.

— Да, это всё моё, — сказал он, кивая на Макса и Зейна. — Жду не дождусь, когда эти звери сделают из меня начинку.

Ручка хостес со стуком упала на стойку.

Макс закрыл глаза и медленно потёр переносицу.

Зейн отвернулся к окну, беззвучно трясясь от смеха.

Номер ожидаемо был маленький, с обоями в цветочек, слишком сильным запахом стирального порошка, зато с кроватью кинг-сайз, которая занимала три четверти комнаты.

Одна тумбочка.

Один стул.

Одно окно с видом на парковку.

Николя сморщил нос, но, промолчав, ушел в душ.

Макс, сразу после возвращения шпиона, ринулся к двери санузла. Он надеялся, что спрятавшись в душе, он может избежать кружевного представления Николя.

Зейн отправился в душ последним, помимо того, что ему как и остальным хотелось поскорее смыть дорожную пыль, требовалось ещё обработать рану. Когда он вышел, в полотенце на бёдрах, промокая волосы, в комнате уже было темно, а шторы задернуты.

И на кровати картина, которая заставила его остановиться в дверях хищно улыбнувшись. Николя уже спал, разумеется, в середине, этот человек был физически не способен занять меньше ста процентов любого пространства. В этот раз, Макс видимо запретил выставлять задницу на показ, и его тело было накрыто простыней, зато конечности, все четыре, были на Максе.

Левая рука лежала на груди легионера, пальцы сжали ткань футболки, сдерживая от побега. Левую ногу он перекинул через бедро, щиколотка зацеплена за колено. Правая рука виднелась под шеей Макса, обхватив затылок. Голова покоилась на его плече, тычась губами в ключицу.

Осьминог.

Паразит.

Плющ.

Кто угодно, из царства организмов, которые присасываются намертво и не отлепляются.

Макс лежал на спине, с видом человека, что просто терпел. Зейн понимал, что это не капитуляция, а скорее стратегия, Макс сдался тактически, временно, сохранив за собой право на реванш. Его руки лежали вдоль тела, поверх одеяла, и он не пытался снять с себя конечности Николя. Не отталкивал. Не сбрасывал.

Знал, но не мог не куснуть мужчину.

Зейн остановился у края кровати, вытирая волосы полотенцем, и ткнул Макса коленом в бок.

— Что, командир, — прошептал он с хриплой издёвкой, — Решил воспользоваться моим советом? Пойду ка я поищу бар поблизости.

Ожидаемо раздался глухой рык:

— Заткнись, Зейн. Просто ложись и спи.

— Тогда в середине сегодня ты, — парировал Зейн, со вздохом облегчения пристраиваясь на край кровати. — Я хочу отоспаться.

Он втиснулся на край кровати, подталкивая Макса к центру. Тот двинулся, Николя, не просыпаясь, сместился перераспределяя вес, как перегруппировывается кошка, устраиваясь на коленях хозяина. Макс оказался зажатым между двумя чужими телами, и признавался себе в темноте, что где-то на подступах к Неверу, этот бесконечный день, эта дорога, горы и облака над Тарном, сделали с ним нечто необратимое. Дюран приучил его к своей тактильности, терпеливо, настойчиво, миллиметр за миллиметром, пока сопротивление не иссякло само собой. И теперь горячий торс Зейна, прижавшийся к его плечу, не вызывал ни отвращения, ни желания отодвинуться.

Завтра их ждал Париж, встреча с картелем, полная неизвестность и, вероятно, новая порция крови и пороха. Сейчас куда важнее было сберечь силы и перетерпеть этого невыносимого, липкого шпиона на своей груди, чем ломать копья из-за гордости, которая с каждым часом этой дороги теряла смысл.

Макс лежал и смотрел в потолок.

Он устал.

Завтра ждут Париж и картель.

Неизвестность.

Ему нужны силы. Ему нужен сон. Ему нужно перетерпеть этого проклятого шпиона на своей груди и этого проклятого наёмника под своим боком, перетерпеть, потому что облажаться из-за гордости он не мог себе позволить.

Не сейчас.

Ни тогда, когда на кону его собственная жизнь.

Николя во сне шевельнул губами, и его дыхание коснулось шеи Макса, тёплое, ровное, с лёгким запахом мяты.

Макс закрыл глаза, подавив тяжелый вздох.

Зейн кашлянул в темноту, натянул одеяло до пояса и закинул руку за голову.

Комната погрузилась в тишину.

Макс уснул последним. Его правая рука, та, что служила шпиону подушкой, во сне сдвинулась и легла на поясницу Николя.

Сначала просто легла.

К утру, Макс уже собственнически прижимал мужчину к себе.

Никто не видел.

Но утром это будет сюрпризом.

Для всех.