Глава 7.

Крик разорвал темноту мотельного номера около пяти утра.

То ли стон, то ли вой идущий из глубины грудной клетки, оттуда, где прячут от посторонних глаз секреты. Крик ударился о стены, отскочил от потолка и впился в барабанные перепонки спящих. Макс среагировал раньше, чем проснулся. Его тело взлетело с матраса, правая рука метнулась под подушку, пальцы сомкнулись на рукояти глока. Одно движение в полсекунды: от сна до полной боевой готовности, и ствол направлен в темноту, глаза ищут цель.

Николя оказался быстрее, сообразив, что происходит. Его тело: тренированное, лёгкое, заточенное шпионской школой под мгновенные реакции, прыгнуло на Макса сверху. Бёдра сомкнулись на ногах легионера, колени впились по бокам, а обе руки, с силой, которой Макс не ожидал от этого мужчины, впились в его правое запястье, прижимая руку с пистолетом к матрасу.

— Не стреляй! — голос Николя ударил прямо в лицо. — Макс! Это Зейн. Это кошмар. Не стреляй.

Зейн сидел на краю кровати, скрючившись, обхватив колени руками. Его тело сотрясала крупная дрожь: видимая, неконтролируемая, пробивающая мышцы судорогой. Глаза: открытые, огромные, пустые, смотрели в стену, и в них не было ничего. Пропасть. Белизна. Он был где-то далеко, в другой стране, в другом времени, в аду, из которого его тело вернулось, а разум ещё нет.

Макс глубоко дышал, переводя взгляд с Николя на Зейна, зрачки которого наконец сфокусировались. Зелёные глаза обежали комнату, мотельные обои, тумбочка, темнота за окном, и вернулись к кровати, где Николя сидел верхом на Максе, вцепившись в его руку.

Зейн побелел.

— Я... — его голос был чужим, надломленным, как сухая ветка. — Простите. Я не...

Он вскочил, качнулся, ударяясь плечом о косяк и исчез в ванной. Дверь захлопнулась.

И в комнате воцарилась тишина.

Макс шумно выдохнул, вытирая испарину со лба свободной рукой. Николя продолжал сидеть на его бёдрах верхом, горячий, тяжёлый, голый... в одних боксерах, грудь обнажена, волосы растрёпаны, дыхание частое, рваное. Его пальцы всё ещё сжимали запястье Макса, а их лица были в десяти сантиметрах друг от друга.

Дыхание, пахнущее сном и адреналином, смешивалось. Грудь Николя вздымалась, и при каждом вдохе его тело опускалось чуть ниже, плотнее оседая на бёдра Макса. Его глаза: карие, тёмные, с расширенными зрачками, смотрели в серые глаза легионера, и между ними воздух был настолько плотным, что, казалось, можно было резать его ножом.

Секунда. Две. Три.

Николя дёрнулся.

Соскочил резко, неловко, зацепившись ногой за простыни. Нервно отбросил волосы с лица. Его руки подрагивали. Он отвернулся, стягивая со спинки стула рубашку, и его уши горели красным.

Макс сидел глядя на дверь, за которой послышался шум воды. Его челюсть была сжата, желваки ходили. Пальцы, что секунду назад были зажаты чужой хваткой, тоже подрагивали.

— Он нормально? — спросил Макс, хриплым ото сна голосом.

Николя обернулся, глядя то на дверь то на Макса. Его лицо было серьёзным, без масок и привычного кокетства.

— Нет, — сказал он. — Думаю не нормально. Сходи к нему.

Макс понимающе кивнул.

Он постучал в косяк чисто формально, даже если бы Зейн возражал, Макс знал, что должен быть там.

Зейн сидел на полу душевой кабины, под струями воды, что била по плечам, голове, и стекала по лицу, и невозможно было понять, что из влаги на его щеках, вода, а что нет.

Его кожа, смуглая, обычно тёплая, была серой, как пепел. Мышцы тряслись мелкой, непрекращающейся вибрацией, зубы стучали.

Макс шагнул в его сторону, выключил воду, и тишина навалилась, как стена.

Потом Макс, прямо в одежде, сел рядом, прислонившись спиной к кафелю. Плечо к плечу с мокрым, трясущимся Зейном.

Он молчал долго, каждый вздох давался всё тяжелее, но он знал, что именно должен сказать.

— Мали, — начал Макс наконец. Тихо. Без эмоций. Как читают рапорт. Почему то казалось, что другой тон Зейн сейчас и не воспримет. — Мы зашли в деревню на рассвете. Разведка сказала пусто. И ошиблись.

Зейн не двигался, но его дрожь чуть утихла.

— Двое моих погибли в первые три секунды, — продолжал Макс. — Капрал Легран получил осколок в шею, покинув этот мир без мучений мгновенно. Рядовому Мбеки осколки вонзились в грудь. Я держал его голову и считал выдохи. На семнадцатом он перестал шевелиться.

Пауза.

Капля воды громко упала с лейки на кафель.

— Мне снится почти каждую ночь, — сказал Макс. — Слишком часто. Их лица. Звук. Запах. Лица тех, кто за годы службы умер и те, благодаря кому я до сих пор жив. Иногда просыпаюсь и руки мокрые, и я не сразу понимаю, что это пот, а не кровь.

Зейн повернул голову, и его глаза, красные по краям, пустые, словно выбитые окна, нашли лицо Макса.

— Ты не должен стыдиться, — сказал Макс. Его рука легла на бедро Зейна и сжала. Не ласка, не жалость. Якорь. — Не со мной.

Дверь ванной скрипнула.

Николя стоял в проёме, босой, в расстёгнутой рубашке, с лицом, на котором не осталось ни одной из его привычных масок. Открытое, тихое, серьёзное лицо человека, который услышал чужую боль и узнал в ней свою.

— Не с нами, — Он сел с другой стороны от Зейна, и коротко чмокнул мужчину в плечо.

Зейн закрыл глаза, голова упала вбок, на плечо Макса, и он остался так, зажатый между двумя телами, двумя источниками тепла в холодной мокрой ванной дешёвого мотеля. С безусловным принятием теми, кого он должен был убить.

Всё-таки судьба странная девица...

Трое мужчин. На мокром полу. В тишине, которая впервые в жизни не была ни пустой, ни враждебной.

***

Кроссовер мчал по А6 в сторону Парижа, и атмосфера внутри была почти расслабленной. Можно сказать доверительной. Утро в ванной сделало что-то с ними. СО всеми троими. Что-то тектоническое, невидимое, но ощутимое в каждом жесте, в каждом взгляде. Как будто кто-то передвинул мебель в комнате. Исходник один и тот же, но пространство стало другим.

Николя сидел на заднем сиденье, уткнувшись в экран телефона. Его пальцы летали по клавиатуре, активируя шифрованный мессенджер, протокол, которого он сам написал два года назад, ещё будучи внутри Системы.

— Готово, — сказал он, поднимая голову. — Марко ответил. Он встретит нас в ангаре на Рю-де-Шарантон, это промзона за Берси. У него наличные, содержимое моего сейфа и документы. Встреча через два часа.

Макс смотрел на дорогу, спина при словах Николя выпрямилась, пальцы сжали руль.

— Кто такой Марко? — спросил он.

— Марко Бенуа. Мой куратор в DGSE, мы с ним много лет служили бок о бок.

— Ага, отлично, человек из системы, которая тебя предала.

Николя вскинул голову. Его глаза — карие, блестящие — сузились.

— Марко не Система. Марко человек. И я уверен, что если бы он знал о ликвидации, то предупредил бы меня.

— Все предатели когда-то были своими людьми, — настаивал Макс. — Слишком просто. Он выходит на связь именно сейчас, именно когда мы под Парижем, с готовым планом и готовый рисковать своей шкурой. Тебя самого ничего не смущает? Пахнет подставой.

Николя дёрнулся на сиденье, будто его ударили. Его лицо, ещё минуту назад открытое, спокойное, застыло, будто кто-то перед Максом хлопнул бронированной дверью, чуть не прищемив нос.

— Ты параноик, Валлен. Тебе знакомо слово «доверие»?

— Мне знакомо слово «засада». И слово «гроб».

— Иногда самый простой способ — самый безопасный! — Николя подался вперёд, вцепившись в спинку водительского кресла. — Не всё в мире ловушка!

— Всё в мире — ловушка, — отрезал Макс. — Ты это должен был усвоить в ту секунду когда наемник сообщил тебе, что твоя драгоценная система решила тебя убить.

Удар был точным.

Николя побелел.

Его пальцы, сжимавшие спинку кресла, тоже побелели.

— Ты, — начал Николя, и его голос стал другим, тонким, звенящим, как натянутая проволока, — Сидишь на пенсии, в своей контейнерной крепости, со своими пушками и мальчиком на побегушках и изображаешь крутого. А я всё это время был внутри! Я знаю этих людей! Я знаю, кому можно верить! Ты между прочим, если бы не Зейн, сдох бы с предателем в собственной квартире.

— Ага, «знал», сам-то себе веришь? Да у тебя нихуя за спиной, а орешь так, как будто он тебе брат родной.

— Заткнись!

— А то что, пойдешь своей системе пожалуешься? А ой, они прислали за тобой снайперов, которыми занимались люди никчемного пенсионера!

— Я сказал, заткнись, Валлен!

Макс вдавил педаль тормоза. Кроссовер завизжал покрышками, встал на обочине. Макс развернулся, и его лицо, жесткое, с ходящими желваками, не предвещало ничего хорошего. У него иссяк запас слов и остались только физические аргументы.

— Ты хочешь нас убить, — рыкнул он. — Своей верой в людей, которые продали тебя с потрохами? Хочешь сдохнуть и нас с собой прихватить?

— Я хочу закончить это всё! — крикнул Николя. Его голос сорвался. — Я хочу, чтобы всё это закончилось! Я устал! Устал бояться! Устал быть мёртвым!

Макс вышел из машины, хлопнув дверью так, что Зейн, сидящий рядом не был уверен, что она потом откроется. И только он хотел возмутиться, Николя выскользнул следом.

Макс развернулся к нему, и Николя увидел это в его глазах.

Не ярость.

Хуже.

Отчаяние...

Отчаяние человека, который вложился в чужую безопасность и теперь смотрит, как его подопечный суёт голову в капкан.

— Макс, давай нормально поговорим.

— Поговорим? — взревел Макс. — Так ты не слышишь меня, о чем говорить?

— Ты не доверяешь мне!

— У меня есть для этого повод! Но несмотря ни на что, я доверяю тебе, а им нет! — рявкнул Макс, и это прозвучало так неожиданно, что Николя отшатнулся. — Именно поэтому я не хочу везти тебя на убой!

— Тогда что ты предлагаешь?! Сидеть в машине до старости?!

Макс шагнул к нему. Его рука взлетела, и Николя отпрянул, ожидая удара, но рука вцепилась в ворот его рубашки. Собрала ткань в кулак. Притянула.

— Макс, держи себя в руках!

— Я предлагаю, — процедил Макс, не обращая внимание на слова Зейна, — Не соваться в место, которое выбрал другой человек, без разведки, без плана отхода, без...

— Пусти, — прошипел Николя. Его руки упёрлись в грудь Макса. — Пусти меня, Валлен.

— Ты не пойдёшь туда один.

— Это мой друг!

— Это твоя могила!

Николя ударил Макса ладонью, снизу вверх, в подбородок. Удар был быстрым, злым, не для нокаута, а чтобы оскорбить. Голова Макса дёрнулась, и последнее терпение в нем лопнуло.

Его кулак врезался в скулу Николя.

Шпион отлетел к капоту. Его спина ударилась о металл, из лёгких вышел воздух, он потерялся на полсекунды, но тут же вскочил. Его глаза горели, губа кровила, но он слепо, яростно, без техники, на чистой ненависти бросился на Макса.

Зейн не успел его перехватить, а вот Максу хватило времени просчитать маневр. Он перехватил Николя за запястье и вывернув руку прижал к капоту. Николя извивался, хрипел, пинался. Его колено метнулось вверх, Макс едва ушёл, подставив бедро, но хватка ослабла и Николя вырвался.

Зейн подскочил, и его тело, широкое, мощное, словно стена из мышц, встало перед Николя, спиной к Максу, и кулак легионера, летевший в следующем ударе, врезался в лопатку наёмника.

Зейн дёрнулся. Но устоял.

— Хватит! — Крикнул он натренированным голосом. — Оба! Хватит!

Макс стоял, тяжело дыша. Его руки, были сжатые в кулаки, висели вдоль тела, когда Зейн к нему развернулся, увидев пустой взгляд. Николя прижимал ладонь к скуле, бледный, с разбитой губой, с глазами, в которых ярость уже гасла, уступая место стыду и страху.

— Мы едем, — сказал Зейн. Тихо. Жёстко. — Прибудем к ангару раньше времени. Все трое. С разведкой, с планом отхода и с гранатами в карманах. Точка.

Никто не ответил.

— В машину, — приказал Зейн, в этот раз он сам сел за руль.

Ангар стоял на задворках промзоны за Берси, ржавый, с провалившейся крышей, окружённый мёртвыми рельсами и скелетами погрузчиков.

Тихо.

Пусто.

Слишком тихо.

Слишком пусто.

Кроссовер свернул с дороги и покатился по разбитому бетону к воротам. Макс сидел собранный, молчаливый, с лицом человека, который уже знает, что сейчас произойдёт.

— Вижу машину, — сказал Зейн с заднего сиденья. — Серый фургон. За контейнерами слева. Окна тонированы.

— Вторая, — добавил Макс. — Справа, за будкой сторожа. Чёрный джип. Антенна на крыше. Глушилка связи. Я ж блядь говорил.

Николя между ними, бледный, с опухшей скулой и мёртвыми глазами, в которых понимание гасло, как свеча на ветру.

— Марко... — начал он.

— Сдавай назад, — закричал Макс.

Первая очередь ударила в лобовое стекло. Пули прошили капот, пробили радиаторную решётку, и стекло треснуло паутиной, удержавшись на плёнке. Вторая очередь — сбоку, в дверь, в стойку, скрежет металла по металлу.

Макс действовал на рефлексах. Левая рука рванула рычаг люка на крыше. Правая из подсумка на поясе выхватила гранату.

Дернул чеку зубами.

Замах.

Бросок.

Взрыв ударил через две секунды, оглушительный, тяжёлый, с волной жара, от которой кроссовер качнуло. Зейн следом кинул дымовую шашку через тот же люк, в противоположную сторону. Белый, едкий дым повалил стеной, затопив пространство.

— Выходим! — рявкнул Макс.

Три двери открылись одновременно. Зейн тащил свой рюкзак, в который переложили снаряжение, на одном плече, винтовку — на другом. Макс с глоком в правой руке, левой волок Николя за шиворот.

Пули свистели в дыму, рикошеты визжали по бетону. Кто-то кричал справа, но Зейн организовывал взрывы один за другим, целясь в бензобаки автомобилей.

Макс по дороге к ангару видел церковь, старую, каменную, с заколоченными окнами, метрах в двухстах, за лесополосой. Тяжёлые стены. Дубовые двери. Хорошее место для обороны.

— Туда! — крикнул он, и они побежали под аккомпанемент автоматных очередей, которые выбивали из асфальта фонтаны пыли.

Зейн развернулся на бегу и дал подавляющую очередь в направлении теней в дыму.

Кто-то вскрикнул.

До церкви оставалось метров сто.

И вот...

Церковные двери с ржавыми петлями, подались с третьего удара плеча Макса, и все трое ввалились внутрь с грохотом, тяжело дыша, окутанные запахом пороха и дыма.

Зейн развернулся и захлопнул двери.

Кованный засов лёг в пазы с тяжёлым, глухим лязгом.

Тишина.

Церковь укрыла их от очередного предательства. Каменные стены в два метра толщиной. Высокий свод, теряющийся в темноте. Ряды пустых скамей, покрытых пылью. Алтарь залитый косым светом из витражных окон. Всё это стало их убежищем на неизвестное время.

Макс тащил брыкающего и рыдающего Николя за алтарь, там стены толще, обзор на часовню лучше, можно занять оборону. Зейн занял позицию у двери, поглядывая обеспокоенно в сторону мужчин. Драка могла вспыхнуть в любой момент.

— Марко... — рыдал Николя. — Марко сдал нас.

Макс не ответил.

Он проверял обоймы. Считал патроны.

Тактика. Логистика. Цифры.

Всё, что не имеет отношения к тому, как у шпиона за его спиной трясутся руки.

— Я... — Николя сломался. — Я вас чуть не убил. Я... Макс. Макс, прости меня. Боже, прости...

Его колени подогнулись.

Николя упал, рухнул, как подрубленный, на каменный пол перед Максом, на колени. Его руки вцепились в ткань брюк легионера, а лицо прижалось к его бедру.

— Прости, — рыдал он. — Прости меня. Я идиот. Я чуть не убил нас. Прости...

Макс замер. Его мозг, привыкший к пулям, к боли, к холоду, не знал, что делать с этим. Как справиться с рыдающим мужчиной у его ног. С мокрым лицом на своём бедре. С пальцами, вцепившимися в его ногу так, будто он единственное, что держит Николя на этой стороне реальности.

Зейн, действуя тихо и аккуратно, чтобы не напугать еще больше, опустился рядом с Николя на пол, прижался к его спине, обхватил мужчину и притянул к себе, удерживая. Его губы, шептали слова утешения у уха шпиона.

— Тише... Тише. Мы живы. Все трое. Тише.

Николя не слышал. Его тело содрогалось от рыданий, ломающих его изнутри. Он полз вверх, по телу Макса, пока Макс не опустился и Николя не не оказался у него на коленях. Его губы, мокрые, солёные, касались шеи легионера, подбородка, плеча. Не поцелуи, судорожные, слепые касания, в попытке убедиться, что Макс жив, что он здесь, что он настоящий.

Зейн обнимал Николя сзади, его широкие ладони лежали на животе шпиона, пока тот жался к Максу.

Он поднял глаза.

Зелёный огонь встретился с серым пеплом.

Зейн смотрел на Макса через плечо рыдающего Николя, и в его взгляде был вопрос. И ответ. И просьба. И приказ. Всё одновременно.

Макс знал.

Он чувствовал кожей, костями, тем местом под рёбрами, где двадцать лет не было ничего, кроме долга, чего Зейн хотел от него. Чего, может быть, они оба хотели, и эта мысль была страшнее пуль.

— Нет... — начал Макс.

— Он успокоится только так, — прошептал Зейн. — Ты знаешь это.

Свет из витражного окна, яркими лучами падал на каменный пол, алтарь, и трёх мужчин, сплетённых в клубок у его подножия. Макс запрокинул голову к потолку, видя как пылинки плясали в цветных лучах.

Ладонь Зейна медленно поднялась и легла на лицо Макса.

Накрыла глаза.

Тёплая, мозолистая, пахнущая порохом и металлом.

Темнота.

Макс перестал дышать.

Его мир сузился до ладони Зейна на лице, горячего тела Николя на коленях, мокрых губ на шее, рыдания, вибрирующего в чужой грудной клетке и передающегося в его собственную. Запаха пота, слёз и крови. Слух сосредоточился на чужом сбитом дыхании, на его собственном сердце, грохочущем в рёбрах.

— Можно, — прошептал Зейн.

Губы шпиона, солёные, горячие, со вкусом крови, коснулись рта Макса.

Легионер не отпрянул.

Впервые.

Мягкость.

Чужая.

Головокружительная.

Невозможная мягкость после всего, что сейчас было.

Мужская...

Губы Николя были нежными, как ничто в жизни Макса, и вкус... Макс мог поклясться, что теперь понимает Зейна, и что-то внутри, огромное, тяжёлое, державшееся на чистом упрямстве, обрушилось.

Бесшумно, но окончательно.

Макс ответил на поцелуй.

Его рука, та, что меньше получаса назад убила минимум троих, поднялась и легла на затылок Николя. Пальцы зарылись в мокрые от пота волосы.

Сжали.

Притянули ближе.

Николя всхлипнул ему в рот, и этот звук был таким сломанным, таким отчаянным, что у Макса свело челюсть. Он целовал неуклюже, жёстко, голодно, так, как не целовал никого и никогда, потому что это не было поцелуем в привычном смысле.

Это было капитуляцией.

Белым флагом, выброшенным из последнего окопа.

Зейн оставался за спиной Николя, но уже не закрывал Максу глаз, он поглаживал Николя по животу, периодически спускаясь к тяжелеющему возбуждению. Руки Зейна ласкали Николя, но его взгляд был прикован к лицу Макса, что держал Николя за бёдра, их обоих в моменте.

Свет от витражей менял цвет, синий сменялся алым, алый золотым, и цветные пятна скользили по каменному полу, по телам, по рукам. Пылинки кружились в лучах. Где-то снаружи, далеко, глухо, раздавались последние выстрелы.

Здесь только дыхание, стоны и шорох ткани.

Пальцы Николя, дрожащие, лихорадочные, скользнули вниз по животу Макса. Легионер дернулся от неожиданности, но Николя уже расстегнул пряжку ремня, дергал пуговицу. Его руки тряслись так сильно, что пальцы соскальзывали, и он ругался, тихо, по-французски, себе под нос, пока наконец не высвободил налившуюся, тяжёлую плоть из тесноты форменных брюк. Макс втянул воздух сквозь зубы, резко, с шипением, и его бёдра непроизвольно подались вверх, навстречу чужим пальцам.

Николя обхватил его, нежно, почти благоговейно, и у Макса потемнело перед глазами. Его член был твёрдым, горячим, пульсирующим, и прикосновение чужой руки — мужской — тонкопалой, дрожащей. Это ощущалось как удар током и как возвращение домой одновременно.

— Позволь мне, — Николя почти забыл о существовании Зейна.

Его рука накрыла пальцы Николя на члене Макса. Отвела их мягко, но бескомпромиссно. Николя издал протестующий звук, но Зейн уже перехватил инициативу, одной рукой обхватил Макса, другой самого Николя, уже освобожденного от ткани.

И начал двигать рукой.

Его хватка была идеальной, не слишком плотной, не слишком свободной. Технически правильной. Уверенной. Ладони, влажные от пота и предсемени, скользили ритмично: вверх, поворот запястья на головке, вниз, сжатие у основания. Зейн знал мужское тело так, как хирург знает анатомию. Большой палец прошёлся по уздечке Макса, и легионер дёрнулся, как от пули, выдохнув что-то нечленораздельное. Зейн повторил движение медленнее, с нажимом, и одновременно сжал Николя, проведя кулаком от основания до головки, собирая выступившую смазку и размазывая её по всей длине.

Николя стонал, открыто, бесстыдно, запрокинув голову на плечо Зейна, его бёдра подавались вперёд, резко вторгаясь в чужой кулак. Его рот, приоткрытый, влажный, искал губы Макса, находил, терял, находил снова. Он целовал легионера мокро, проникая языком глубоко. Кусая и зализывая укусы, глотая его рваные выдохи, отдавая свои стоны.

Зейн синхронно наращивал темп двумя руками, и его собственное дыхание сбилось, стало рваным, хотя он не издавал ни звука. Только смотрел из-за плеча Николя, на лицо Макса: на сведённые брови, на закушенную до белизны губу, на жилу, вздувшуюся на виске. И в его глазах, мерцающими в цветном свете витражей, горела спокойная, контролируемая, абсолютная похоть.

Макс кончил первым.

Его тело выгнулось, мощно содрогнувшись, пальцы впились в бедра Николя, и звук, сорвавшийся с его губ, был больше похож на рык раненого зверя, чем на стон. Зейн не остановился, провёл его через оргазм, выдаивая до последней капли, и тут же, не сбиваясь, усилил хватку на Николя.

Шпион продержался ещё несколько секунд, может быть десять, может быть, меньше, прежде чем его тело свело мучительной, сладкой судорогой, и он кончил в кулак Зейна с хриплым всхлипом, вцепившись в плечи Макса, уткнувшись лбом в его шею.

Зейн выждал мгновение. Посмотрел на свои руки, блестящие и мокрые, покрытые спермой обоих мужчин. И его взгляд изменился. Стал острым, сфокусированным, целенаправленным.

— Прогнись, — сказал он Николя.

Тихо.

Без вопроса в голосе.

Николя повиновался, подавшись вперед и прогибаясь в пояснице. Упираясь коленями в пол, шпион ладонями прижался к груди легионера, ища больше опоры. Его глаза, затуманенные и расфокусированные после оргазма, нашли лицо легионера, и в них не было ни тени стыда.

Только жажда.

Только требование о большем.

Зейн мягко надавил ему между лопаток. Николя подался вперёд, лёг грудью на колени Макса, прижался щекой к его животу, продолжая цепляться пальцами за ткань на груди легионера и его дыхание, горячее, влажное, обожгло чужую кожу.

Макс замер.

Не двигался.

Только смотрел вниз, на тёмную макушку, на хрупкий изгиб позвоночника, на руки Зейна, скользящие по бёдрам шпиона.

Зейн развёл бедра Николя шире, и его, скользкие от спермы пальцы, коснулись входа. Николя вздрогнул всем телом, втянул воздух, и выдохнул, расслабляясь, подаваясь назад и находя утешение в члене Макса, касаясь его губами. Зейн вошёл одним пальцем, давая привыкнуть, и Николя застонал, вибрация прошла от твердого возбуждения на его языке вдоль позвоночника Макса, вырываясь хриплым стоном.

— Дыши, — прошептал Зейн, и второй палец присоединился к первому, растягивая и раскрывая.

Николя, выпустив Макса, дышал. Рвано, тяжело, с присвистом. Его тело сопротивлялось и принимало одновременно, мышцы сжимались вокруг пальцев Зейна, а потом расслаблялись, впуская глубже. Наёмник работал терпеливо, разводил пальцы, сгибал, искал, и когда нашёл, Николя вскрикнул, дёрнувшись так, что Макс инстинктивно положил руку ему на лопатки, удерживая.

— Вот так, — Зейн надавил снова, на ту же точку, и Николя заскулил, его бёдра задрожали, член, едва опавший после первого оргазма, снова начал наливаться.

В этот момент, в этом трансе удовольствия, в этом безумии ощущений — пальцы Николя, лежавшие на груди Макса, сжались.

Вцепились в ткань футболки.

Потянули.

Николя приподнялся, с горящими, безумными глазами, и его зубы впились в хлопок.

Рванули.

Ткань затрещала, поддалась и разошлась. Николя рвал её зубами, руками, с диким, одержимым остервенением, обнажая грудь Макса, его рёбра, живот. Легионер не шевельнулся. Только смотрел, с какой страстью шпион припадал губами к каждому открывшемуся участку кожи, как выцеловывал шрамы, как прикусывал мышцы, как вёл языком по рёбрам, жадно, голодно, безумно, одновременно насаживаясь на пальцы Зейна, подаваясь назад, принимая третий.

Николя целовал Макса так, будто хотел съесть. Так, будто его тело – последняя в жизни трапеза. Втягивал кожу на ключице, оставляя тёмные, порочные метки. Прикусывал сосок, отчего Макс дергался и шипел, а его рука стискивала волосы Николя. Шпион довольно, благодарно застонал в его грудь, и прикусил еще сильнее. Язык Николя прошёлся по ложбинке между грудными мышцами, по животу, по линии волос, уходящей вниз, и всё это время его бёдра двигались, качались, принимали пальцы Зейна всё глубже, и звуки, которые он издавал, влажные, хриплые, непристойные, вибрировали на коже Макса.

Зейн извлёк пальцы, и Николя издал протестующий, почти жалобный звук, подавшись назад, в пустоту. Но наёмник уже направлял себя головкой ко входу, медленно, нежно, непоколебимо.

Сопротивление.

Давление.

И...

Николя коротко вскрикнул, и его ногти впились в грудь Макса, оставляя алые полумесяцы. Зейн замер, только когда полностью вошел, давая привыкнуть. Его руки, на бёдрах Николя, начали дрожать, выдавая единственный признак того, что его контроль тоже имеет пределы.

— Дыши, — уже ласково шептал Зейн, поднимая Николя, утягивая в поцелуй. Зейн целовал Николя, а сам любовался завороженным взглядом Макса, который, казалось бы еще секунда, и присоединится к поцелую.

Но нет, терпение Зейна не безграничное, поэтому оттолкнув от себя Николя, в объятия Макса, он начал двигаться. Николя шумно дышал. Через боль, через растяжение, через ощущение заполненности, граничащее с невозможным удовольствием. Его лоб, мокрый, горячий прижался к груди Макса, и легионер, инстинктивно, не думая, обхватил его за плечи.

Держал.

Просто держал.

Как Зейн для него держал Николя.

Зейн сначала двигаться медленно, неглубоко. Качающимися, плавными толчками, входя и отступая, входя чуть глубже, отступая. Николя стонал непрерывно, на каждом толчке, и его тело постепенно расслаблялось, раскрывалось, принимало. Боль уходила, уступая место чему-то глубокому, тягучему, раскалённому. Его бёдра начали двигаться навстречу, сначала робко, потом увереннее, требовательнее.

— Ещё, — выдохнул Николя. — Глубже. Пожалуйста. Пожалуйста...

Зейн дал ему то, что он просил. Вошёл до конца одним медленным, плавным движением, и Николя захлебнулся воздухом, его спина выгнулась, ао рот раскрылся в немом крике. Зейн был глубоко, так глубоко, что Николя чувствовал его везде, каждой клеткой, и это было слишком, недостаточно, и одновременно идеально.

Темп нарастал.

Зейн двигался сильнее, его бёдра ударялись о ягодицы Николя с влажным, непристойным звуком, разносившимся под каменными сводами. Николя уже не стонал, а кричал, и его голос отражался от стен, множился, возвращался эхом, заполняя церковь звуком чистого, первобытного наслаждения.

А потом Зейн замедлился.

Остановился.

И его руки, обхватили Николя за бёдра. Николя не сразу понял, что происходит. Он был в тумане, густом, тяжёлом, сладком, когда почувствовал, как Зейн приподнимает его, как выходит и как его тело перемещают.

Направляют.

Опускают.

На Макса.

Головка члена легионера коснулась растянутого, мокрого входа, и Николя замер. Его глаза распахнулись, огромные, чёрные в полумраке, и встретились с глазами Макса.

Тот кажется тоже не понимал, что происходит.

Зейн навалился сверху, тяжело, неумолимо, и его рука легла на плечо Макса, вдавливая легионера в камень, удерживая, не давая дёрнуться.

— Не двигайся, — голос Зейна, хриплый, запыхавшийся, но не терпящий возражений. — Ни один из вас.

И толкнул Николя вниз.

Николя сполз по члену Макса, принимая его в себя, хоть он и был растянутый, мокрый и раскрытый, Макс входил с трудом.

Другой размер.

Другая форма.

Другой угол.

Другой человек.

Николя застонал, откинувшись в экстазе на грудь Зейна, и целуя того. Макс был ощутимо толще, почти невыносимо, и Николя захлебывался в этом удовольствии, впиваясь в грудь легионера, ногтями прорезая кожу.

Макс под ним окаменел. Рот открылся в безмолвном крике. Глаза широко распахнутые, шокированные, смотрели на Николя, на его лицо, искажённое экстазом и болью, на его закушенную губу, на слёзы, выступившие в уголках глаз.

И ощущение ... боже...ощущение тесного, горячего, пульсирующего тела вокруг него, было таким сокрушительным, таким неправильным, и таким великолепным, что Макс забыл, как дышать.

Зейн удерживал их обоих, одной рукой на плече Макса, другой, на бедре Николя, и когда шпион опустился до конца, приняв легионера целиком, Зейн склонился к уху Макса.

— Вот так. Молодец. Дыши.

Зейн лизнул, и прикусил мочку уха Макса и тот вздохнул, словно его только что держали под водой.

Николя же, в отличии от Макса, чей рот атаковал Зейн, дышать не мог. Не мог думать. Николя мог только чувствовать Макса внутри себя, огромного, горячего, пульсирующего, заполняющего его до краёв, и плавится от созерцания кто именно внутри него, чей член распирает его, чьё тело под ним, и осознание ударило как молния.

Макс.

Макс внутри него.

Макс, тот, кого он хотел так долго, так отчаянно, так безнадёжно. Макс, который никогда не должен был оказаться здесь, внутри него, под ним, вокруг него.

Николя сошёл с ума.

Его тело содрогнулось, мощной, неконтролируемой судорогой, и он начал двигаться, насаживать себя на член Макса. Крича от удовольствия, плача и смеясь одновременно, и его руки метались по груди легионера, по его лицу, по его шрамам, по его губам.

Зейн снова оказался сзади, обхватил его член, и начал дрочить в такт движениям.

— Кончай, детка — приказал он, шепча на ухо, фокусируя Николя, прижимая к своей груди свободной рукой.

И Николя кончил.

Его тело выгнулось дугой, каждый мускул натянулся, каждый нерв взорвался, и оргазм прошёл через него как цунами, как землетрясение, как конец света. Он кричал, имя Макса и Зейна, что-то бессвязное на французском, и его тело сжималось вокруг члена легионера в мучительных, сладких спазмах, и рука Зейна не останавливалась, выдаивая из него всё до капли, помогая забыться от растягивающей боли, от невозможной полноты, от всего.

Макс видел лицо Николя в момент оргазма, и не мог отвести взгляд.

Это я. Это я делаю с ним это. Мой...

Мысль оборвалась. Тело взяло верх над разумом. Макс не помнил, как перевернул их. Не помнил, как оказался сверху, на коленях, на каменном полу, в святом месте, в церкви, перед алтарём. Не помнил, как его бёдра начали двигаться сами, без команды мозга, яростно, глубоко, с мощью, от которой Николя сотрясался под ним, раскрытый, обессиленный, принимающий.

Он трахал его.

Он трахал мужчину.

И ему это нравилось.

Это осознание, шоком, ледяной водой, ударом в солнечное сплетение, пронзило его, и Макс не остановился. Впервые в жизни Макс не контролировал себя.

Его бёдра вбивались в Николя, жёстко, глубоко, без контроля, и он не боялся причинить боль, потому что Николя просил эту боль, требовал, умолял, стонал так, будто каждый толчок дарил ему жизнь. Его ноги обхватили поясницу Макса, его пятки впивались в ягодицы легионера, притягивая ближе, погружая глубже... Ещё глубже.

Зейн всё это время оставался рядом. Его рука покоилась на шее Макса, пальцы на затылке, в коротких волосах. Наёмник развернул лицо легионера к себе, и целовал.

Макс целовал Зейна, с неменьшим удовольствием чем Николя, не переставая двигаться внутри Николя, не сбиваясь с ритма. Вкус Зейна смешивался со вкусом безумия и свободы. Язык Зейна скользил по его губам, зубы прикусывали, и Макс рычал ему в рот, низко, утробно, упиваясь каждой секундой и требуя продолжения, когда тот отступил.

Зейн опустил ногу Николя, повернув Николя, вырывая стон потери. Однако уже мгновение спустя шпион получил вдвойне. Макс как завороженный наблюдад за тем, как Зейн направляет свой член к губам Николя. Видел, как шпион, задыхающийся, содрогающийся, берёт член наёмника в рот, принимая так глубоко, что его горло сжимается, и слёзы текут из закрытых глаз. Макс представил как звуки, которые издаёт Николя, отдаются вибрацией в теле Зейна.

И это зрелище...

Николя, принимающий Зейна так глубоко, как ни одна женщина в жизни Макса, с такой жадностью, с таким бесстыдством, и с таким наслаждением, заставило легионера потерять остатки контроля.

Он вколачивался в Николя до упора, до бесстыдно пошлого шлепка кожи о кожу, и его темп стал бешеным, безжалостным, животным. Николя кричал, насаженный на члена Зейна, от чего наёмник запрокинул голову и зарычал. Тело Николя сотрясалось между ними двумя, распятое удовольствием, разорванное на части и собранное заново.

Зейн кончил первым, глубоко в горле Николя, с хриплым, коротким стоном, стиснув волосы шпиона. Николя проглотил всё, и его тело сжалось вокруг Макса в новом, невозможном оргазме, и его крик отразился от каменных стен.

Макс следом кончил внутри Николя, с глухим, рваным, почти болезненным стоном, в котором было столько же агонии, сколько освобождения. Его тело содрогалось, и каждый спазм выбивал не только семя, но и контроль, и страх, и одиночество. Казалось, будто душа по кусочкам осыпалась на старый камень.

Порочный клубок из стонов, оргазмов и поцелуев взорвался под куполом церкви одновременной, сокрушительной разрядкой, и эхо, затихая, унесло с собой всё, чем они были до этого момента.