ПРОЛОГ

Марсель. 05:30

Темнота в спальне была плотной, почти осязаемой, пока не ее не разрезал щелчок. Это сработал природный тумблер в черепной коробке Макса Валлена, вшитый в подкорку, и настроенный за годы службы в армии, подъёмов по сигналу в ледяных казарм на плато Лассерен, и марш-бросков в предрассветной тьме. Ему не требовался будильник, тело помнило устав Легиона лучше, чем собственное имя.

Макс встал с кровати как только открыл глаза. Ни одного лишнего движения, ни потягивания, ни зевка, ни секунды промедления. Через минуту одеяло было натянуто так, что монета, упади она сверху, непременно подпрыгнула бы. Идеальный прямоугольник порядка в хаосе портового города, который за окном уже ворочался, просыпаясь. Скрипели мачты в Старом порту. Где-то внизу, на улице Кестон, хлопала дверь пекарни.

Душ.

Вода ударила по плечам, по старым шрамам. Распределяя гель, пальцы мужчины пошлись по рваной отметине от осколка; белёсой полосе на рёбрах, от ножевого ранения при операции в Джибути; по бугристому ожогу на предплечье, частично перекрывающему чернильные буквы девиза: "Legio Patria Nostra". По всему телу мужчины были следы его прошлого, ежедневно напоминая, почему он стал тем, кто есть.

Макс стоял под ледяными струями не морщась. Комфорт это ловушка. Горячая вода расслабляет мышцы, расширяет сосуды, притупляет реакцию. Расслабленный человек — мертвый человек. Так говорил инструктор в Кастельнодари и трупы расслабленных людей, которых Макс видел после, только подтверждали теорию.

Кухня.

Одна тарелка. Одна кружка. Турка, чёрный кофе, без сахара. На завтрак, багет, нарезанный на ровные ломтики, подсушенный на сковороде еще неделю назад. Откусив хрустящий хлеб, руки потянулись к лежащему рядом с тарелкой разобранному Глок-19, разложенному на промасленной тряпке. Макс собирал его каждое утро.

Двадцать три секунды.

Ритуал.

Молитва человека, который давно ни во что не верит.

Под тряпкой лежало старое фото. Выцветший от времени, групповой снимок, потёртый по краям, и с загнутыми углами. Двенадцать лиц в пустынном камуфляже, щурятся от солнца. Кто-то скалится в камеру, кто-то показывает средний палец. Макс провёл по фотографии большим пальцем.

Из двенадцати живы только трое.

Остальные кормили землю в местах, которые не были отмечены ни на одной из карт: безымянные вади в Мали, каменистые ущелья Афганистана, красная латерит Джибути. Макс помнил каждое имя, как и то, почему остался жив.

Он перевернул фотографию лицом вниз и налил себе кофе.

Телефон на столе, дешевый кнопочный "Нокиа", без привязки, без интернета, коротко завибрировал. СМС. Шесть цифр координат, четыре цифры времени, одно слово: "Подтверди".

Макс отправил пустое сообщение, и коротко выдохнул. Новая партия. Новая точка. Новые покупатели. Конвейер работал.

Он отложил телефон, еще раз протер Глок, поставил на предохранитель и сунул его за пояс. Разломил следующий сухарь, и крошки посыпались на стол. Макс тут же смахнул их ладонью в тарелку, где лежали ломти багета.

Единственную в квартире.

***

Париж. 09:00

Зеркало в мужском туалете штаб-квартиры DGSE видело много секретов организации. Холодный свет люминесцентных ламп, хромированная рама, ни единого пятна, идеальная поверхность для отточки идеальной лжи.

Николя Дюран поправил узел галстука, намеренно чуть асимметричный, потому что безупречная симметрия настораживает, а вот лёгкая небрежность, наоборот, вызывает доверие. Он знал это из методички по невербальной коммуникации, параграф третий, подпункт «б». Он знал это из жизни, которая давно превратилась в последовательность параграфов и подпунктов.

Отражение в зеркале было безупречным: приталенный пиджак из тёмно-синего кашемира, рубашка цвета слоновой кости, серебряные запонки без излишеств. Аристократичное лицо, высокие скулы, тонкий нос, карие глаза с той глубиной, которую женщины принимали за чувственность, а мужчины за ум. Лёгкая полуулыбка, отрепетированная до автоматизма, правый угол губ на два миллиметра выше левого, лёгкая складка у глаз: не слишком радостная, не слишком печальная, располагающая ровно настолько, чтобы собеседник расслабился и перестал фильтровать слова.

Он отрепетировал её двести шестнадцать раз перед зеркалом в квартире на Рю де Ренн, где каждая вещь стояла на своём месте. Книги по алфавиту авторов, рубашки по градиенту цвета, обувь по цвету, назначению и сезону, и где эта стерильная безупречность не имела ничего общего с уютом. Обстановка дорогая, обезличенная, словно номер в бутик-отеле, куда никто не возвращается дважды. Ни одной случайной детали, ни магнита на холодильнике, ни забытой кружки на подоконнике, это квартира человека, который не оставляет следов.

Нигде.

— Николя Бернар, логист с сомнительной моралью, — повторил он новое имя, адаптируя к нему артикуляцию. Фамилию Дюран он оставлял здесь, в этом здании, в сейфе куратора, как оставляют гражданскую одежду на берегу, заходя в воду, из которой, возможно, не выплывешь.

Голос куратора ещё стоял в ушах.

"Объект — Макс Валлен. Бывший военный, служивший в иностранном легионе. Позывной Симан. Уволен по собственному желанию. Сейчас промышляет нелегальными поставками оружия через марсельский порт. Опасен. Закрыт. Агрессивен при попытке вторжения в личное пространство".

Куратор, невысокий, крепкий, седовласый мужчина, с выражением лица человека, привыкшего подписывать приказы, которые ломают чужие судьбы, посмотрел поверх очков.

"Твоя задача внедриться, собрать доказательную базу и установить каналы поставок и конечных покупателей. Срок операции шесть месяцев".

Николя кивнул на приказ. Профессионально. Без вопросов.

Сейчас, перед зеркалом, он коснулся стекла кончиками пальцев. Холодное. Гладкое. Непроницаемое. Как то, во что он превращался с каждым новым заданием.

Кто смотрел на него из зеркала?

Агент с допуском третьего уровня?

Сын, от которого отказались, когда ему было девятнадцать и когда слово, произнесенное за ужином, оказалось тяжелее пощечины?

Или тот мальчик, который когда-то верил, что честность это не слабость, а выбор?

Телефон в кармане завибрировал мягко, но настойчиво, на экране высветилось: "Отец".

Николя замер, и тут же тряхнул свободной рукой, расстроенно цокнув языком. Его реакция была хуже, чем если бы он вздрогнул, потому что тренированное тело не должно замирать, оно должно действовать, а замирание означало, что где-то внутри, за всеми легендами и масками, осталась незакрытая дверь.

Сброс.

Резким, точным движением он отклонил вызов, потому что решение было принято давно и не им.

Он снова посмотрел в зеркало. Расправил плечи. Скорректировал полуулыбку: правый угол на два миллиметра. Складка у глаз. Блеск. Обаяние. Маска.

— Кто я сегодня? — прошептал он, — Всего лишь очередная легенда.

Он провёл ладонью по лацкану, убирая невидимую пылинку.

— Главное, не забыть дорогу назад... Если она ещё существует.

Николя Дюран, или тот, кто носил это имя последние семь лет и два месяца, выключил свет в туалете и бесшумно вышел.

Зеркало осталось висеть в темноте, поглотив очередной страх, и отражая пустоту.

***

Тель-Авив. 05:30.

4 месяца спустя.

Зейн бежал по кромке прибоя. Там, где вода и песок перестают спорить и становятся одним целым, ударяя по ступням.

Мокро.

Холодно.

Отрезвляюще.

С самого выхода из дома, он прокручивал в голове цифры.

Вдох на два шага, выдох на три. Темп четыре минуты на километр. Пульс сто сорок два. Примерно 5000 шагов... Он считал, иногда сбиваясь, но продолжал, потому что если считаешь шаги, не считаешь трупы.

Если считаешь, не так сильно болит голова после похмелья.

Не помогало.

Солёный ветер с моря бил в лицо, солнце пряталось за линией городских построек, но небо уже наливалось розовым, нежным, бесстыдно красивым рассветом, и эта красота воспринималась Зейном как личное оскорбление. Потому что в голове Зейна было не розовое небо Тель-Авива, а чёрный потолок подвала в Газе, и не ветер с моря, а дым, густой, тяжёлый, дым, в котором кричали на языке, который он впитал с молоком матери,а после крик обрывался.

Всегда обрывался.

Зейн ускорился.

Лёгкие горели, и, казалось, грудь вот-вот разорвет.

Хорошо.

Огонь снаружи заглушал огонь внутри.

В такой час пляж Гордон был почти пуст, только чайки, мусор у кромки воды, и далёкий силуэт серфера, ловящего утреннюю волну. Зейн бежал мимо, не замечая окружающего его мира, начав смотреть по сторонам только когда выбежал на улицу, ведущую к своему дому. От дома, до конца пляжа и обратно, выходило примерно 10 километров, которые он пробегал в пределах получаса.

Сегодня это заняло чуть больше времени...

Он остановился, упёрся руками в колени, дышал рвано, жадно, знал что надо по другому, но ему хотелось боли. Пот стекал по вискам заливая глаза, по шее, на спину, впитываясь в борцовку. Он протер глаза тыльной стороной руки, и на солнце, блеснула татуировка на внутренней стороне запястья: " גם זה יעבור" . И это пройдёт, обещала надпись на иврите.

Зейн уже не верил.

Он давно перестал верить обещаниям.

Квартира на набережной, напоминала больше перевалочный пункт: ни штор, ни картин, в шкафу пустые полки. Всё что здесь было - это свёрнутый спальный мешок на полу. Нет, кровать есть, но спальник привычнее, спальник честнее. Собранный тактический рюкзак у двери: документы, оружие, аптечка, деньги, смена белья. Все, в жизни Зейна подчинялось цифрам, и на сборы должно уходить не больше двух минут. Поэтому любое место, где бы он ни жил было похоже на жилище человека, который не распаковывает чемоданы, потому что знает, что задерживаться нигде не стоит.

Душ. Горячий. В отличие от многих, Зейн любил горячую воду, любил, как она обжигала, потому что ожог снаружи, лучше чем внутри.

Через час он уже сидел за столиком кафе в Яффо, в районе старого города: каменные стены, запах кардамона и жареного кунжута, а перед ним лежал серый конверт. Принёс его человек без лица, в том смысле, что через минуту после встречи Зейн не смог бы его описать. А если бы и пытался запомнить, то скорее всего тот выглядел бы уже иначе.Профессионал. Как и он сам.

Внутри всё как всегда: фотография, досье, цифры, показывающие стоимость этой жизни.

"Макс Валлен. место проживания: Марсель. Связь с семьей не поддерживает. Не женат, детей нет, в отношениях не состоит".

— Ничего, что можно потерять, — перелистывая лист, отметил Зейн.

"Бывший военный Иностранного легиона. Позывной: Симан. Нелегальная торговля оружием. Каналы поставок ... Восточная Европа, Балканы, Магриб. Связи с албанской и корсиканской организованной преступностью. Опасен. Вооружён. Способен убить голыми руками".

Зейн ещё раз взглянул на приложенные фото, с которых на него смотрел мужчина со стальными глазами, серыми, холодными, пустыми. Квадратная челюсть, короткий ёжик, шрам на брови, он смотрел в камеру так, будто знал, что его снимают, и ему было плевать.

И цифра внизу, подчёркнутая трижды красным: $1 000 000.

Миллион. За одну жизнь.

Зейн держал фотографию двумя пальцами, и что-то внутри дрогнуло и прошло ознобом вдоль тела. Не совесть. Ее он ампутировал давно, хирургически, без анестезии, ну или думал, что ампутировал. Скорее, это был вопрос, который он задавал себе всё реже, потому что ответ не менялся: "Настолько ли плох этот человек? Или это чьи-то игры, чьи-то счёты, чья-то политика, а он, Зейн, всего лишь палец на спусковом крючке?"

Судя по данным, этот человек не просто плохой... И Зейн его убьет.

У него не осталось ничего другого, кроме умения убивать. Он не мог открыться семье. Рядом не было человека, готового остаться дольше, чем на одну ночь. Не было места, что Зейн мог назвать домом. И родины тоже больше не было... Он служил ей 8 лет, и она высосала его досуха, а потом списала, как расходный материал. Зейна Лайн официально не существовало.

Миллион.

Хватит, чтобы исчезнуть.

Хватит, чтобы попробовать стать кем-то другим. Если это вообще возможно для человека с его послужным списком.

Хватит, чтобы попробовать стать кем-то другим. Если это вообще возможно для человека с его послужным списком.

" עוד אחד . ?כמה עוד, אדוני "

( Ещё один. Сколько ещё, господи?)

Господь не ответил.

Он никогда не отвечал на вопросы, заданные в кафе в Яффо за чашкой остывшего кофе.

Зейн убрал фотографию в нагрудный карман. Допил кофе. Оставил купюру на столе, больше, чем нужно, он всегда оставлял больше, как будто чаевые могли компенсировать то, что он делал между завтраками.

Как будто такой мелочью можно было купить спокойный сон.

Когда он вышел на улицу, солнце уже стояло высоко, и Зейн на секунду зажмурился. Перед глазами появилась строчка в договоре, что заказчик оплачивает всю сумму, если Зейн принимает заказ.

На внутренней стороне века отпечатались, как негатив, лицо с фотографии. Стальные глаза, человека, который ещё не знает, что ему осталось жить ровно столько, сколько потребуется Зейну, чтобы добраться до Марселя.