ГЛАВА 1

Туман пришел с моря около полуночи, как будто что-то огромное и слепое облизывало причалы контейнерного терминала . Он забивался между стальными коробками, глушил звуки и превращал портовые краны в силуэты доисторических животных, застывших над водой. Натриевые фонари горели рыжими нимбами, не освещая, а скорее обозначая. Здесь свет, там чернота, и между ними нет ничего, кроме запаха мазута, дизельного выхлопа и гниющих водорослей, налипших на сваи причала.

Макс Валлен стоял в этом «ничего», прислонившись спиной к контейнеру с маркировкой «CMA CGM», и ждал. Ожидание давно стало его подлинной профессией, в то время как торговля оружием оставалась лишь ремеслом, полезным навыком и источником дохода. Его главным делом было умение ждать

Ждать в засаде, ждать сигнала, ждать вертолёт, ждать, когда противник ошибется.

Ждать, когда кончится ночь.

Ждать, когда кончится вообще всё.

Он не шевелился.

Черная поношенная кожаная куртка, которую по-хорошему давно стоило выбросить, висела на его широких плечах как броня. Под ней, простая темная футболка . Армейские берцы были заляпаны портовой грязью . Никаких украшений вроде колец или цепочек . Из запоминающихся деталей только татуировка парашюта 2-го REP на правом предплечье, видная из-под закатанного рукава, да перечеркнутый девиз выше, скрытый манжетой . Макс стоял так, как стоят вещи, поставленные навечно.

Монолит .

Двое его людей, Рашид и Бруно, держались в тени по обе стороны контейнерного коридора — невидимые и беззвучные . Макс знал, где они находятся, даже не оглядываясь. Едва заметное движение двух пальцев его правой руки, и Бруно бесшумно принялся вскрывать замок контейнера.

Щелчок.

Скрежет металла.

Тишина.

Потом послышались шаги. Они приближались по главному проезду, не таясь. Их было пятеро, и Макс услышал пришельцев задолго до того, как увидел. Кожаные подошвы шуршали по мокрому бетону, тишина звенела, нарушаемая цокотом каблуков и смехом.

«Кретины», — подумал он, пока звук становился все ближе.

Это был громкий, демонстративный смех людей, привыкших занимать собой все доступное пространство. Вскоре Макс учуял запах и поморщился. Сигары. Дорогие, кубинские. Их тяжелый сладковатый дым казался здесь, среди мазута и ржавчины, таким же нелепым, как бальное платье на скотобойне.

Валлен ненавидел пафос.

Албанцы вышли из тумана, и Максу потребовалось не больше секунды, чтобы оценить ситуацию. Первым шел Энвер Краснич, главарь. Грузный, широкоплечий, в кашемировом пальто цвета мокрого асфальта, наброшенном на плечи поверх костюма. Золотые часы на левом запястье, с циферблатом, размером с десертное блюдце. Перстень с гербом на мизинце, символизирующий империю, которой, наверняка, не существовало до прошлого года. За ним четверо мужчин чуть моложе, но выглядящие так же нелепо. Кожаные куртки поверх шёлковых рубашек, начищенные до зеркального блеска туфли, совершенно неуместные на грязном бетоне терминала. Один курил сигару, выпуская дым кольцами, вероятно считая, что это выглядит круто. Другой крутил на пальце ключи от машины, Макс разглядел логотип Мерседеса.

«Убожество».

Попытка показать лоск выглядела словно бриллиантовый ошейник на блохастый дворняга.

— Симан! — Энвер раскинул руки, будто собирался обнять весь порт. — Мой дорогой друг!

— Товар в контейнере, — сказал Макс, не проявляя радушия. — Двенадцать единиц. Как договаривались.

Энвер подошёл ближе. Его лицо блестело то ли от тумана, то ли от пота, а может от крема, которым тот мазался, Макс не хотел знать, он хотел поскорее закрыть сделку и не видеть больше этих рож.

— Всегда такой серьёзный, — Энвер покачал головой с наигранной обидой. — Сколько лет мы работаем? Три? Четыре? И ни разу, ни разу, Симан, ты не улыбнулся.

— Я не Симан.

— Я помню, помню, ты Валлен. Но Симан — это уважение, это...

— Товар в контейнере, — повторил Макс, как запись, поставленная на повтор, пресекая ненужные проявления дружественности.

Энвер вздохнул, махнул рукой, и его люди полезли в контейнер. Свет фонарика скользнул по зелёным армейским кейсам, двенадцать штук, три контейнера по четыре штуки. Один из албанцев откинул крышку и присвистнул. Автоматы лежали в промасленной ткани, один к одному, как детальки лего.

Пока шла проверка оружия, молодой албанец, тот, что с сигарой, подошёл к Максу практически вплотную, остановившись в паре шагов. Оглядел его с ног до головы, медленно, демонстративно, как оглядывают товар на рынке. Его взгляд задержался на поношенной куртке, на заляпанных берцах, на отсутствии чего-либо блестящего, мужчина чуть поморщился, но попытался улыбнуться.

— Валлен, — он выпустил дым в сторону, но ветер снёс его прямо в лицо Максу. — Ты зарабатываешь миллионы на этом свинце. Почему выглядишь как бродяга с Каннебьер? На что ты тратишь бабки?

Макс повернул голову, медленно, нехотя опуская взгляд на смельчака перед собой. Его серые глаза остановились на албанце, и что-то в этом взгляде заставило парня осечься на полуслове. Он не отступил, гордость не позволила, но его рука с сигарой замерла на полпути ко рту.

— Коплю, — Макс говорил спокойно, а в мыслях уже просчитывал, как ударить этого павлина, чтобы тот больше не встал. — Хочу сложить себе склеп из пачек. Не хочу гнить в общей могиле.

Молодой албанец попытался рассмеяться, но звук получился высоким и сдавленным. Парень интуитивно отступил, прячась за спину босса.

Энвер, наблюдавший со стороны, хлопнул в ладоши.

— Товар хорош! — объявил он с преувеличенным энтузиазмом. — Всё по высшему классу, как всегда. Рашид!

Один из его людей вынес из машины два кейса, и поставил у ног Макса, щелкнув застёжками.

Деньги.

Ровные пачки, перетянутые банковскими лентами. Макс не нагнулся, не потрогал, не пересчитал, кивнул подчиненному и тот, поспешно закрыв кейсы, унёс.

— Вот за это я тебя уважаю! — Энвер расплылся в улыбке. — Другой бы на коленях считал. А ты! Скала!

Он высокомерно щёлкнул пальцами, даже не повернувшись в сторону подчиненных. Один из парней, самый младший в их компании, метнулся к машине и вернулся с бутылкой Макаллан, и пятью хрустальными стаканами на серебряном подносе.

Поднос.

В порту.

Что за позерство?

Недоделанные мафиози.

Виски на серебряном подносе, с гравировкой.

Макс смотрел на это и не понимал, откуда у людей эта жажда кичиться своим богатством. Но Энвер, который самолично разлил виски, упорно не замечал презрения в глазах Валлена.

— За долгое сотрудничество, Симан, — он протянул стакан Максу. — Выпей с нами. Хоть раз. Мы же не враги, мы партнёры.

Макс посмотрел на стакан. На руку, которая его держала, толстые пальцы, перстень, манжета с запонкой. Поднял взгляд на лицо Энвера, и взглянул ему за спину, заметив приближение ещё одного из подчиненных Краснича, и мир треснул.

Это произошло молниеносно и неожиданно даже для Макса. Не было нарастания, не было предчувствия, ничего, с чем Валлен мог бы справиться. Просто щелчок, и реальность сложилась пополам, как лист бумаги, а под ней обнажилась сцена из прошлой жизни, старая, кровавая, раскаленная до бела.

Лицо подошедшего мужчины. Разрез глаз, узкий, и с тяжёлыми веками. Манера кривить рот. Надменная ухмылка. Снисходительный наклон головы.

Капитан Лемерсье...

Макс стоял в марсельском порту и одновременно на раскалённом плато в Мали, где воздух дрожал от жара и пах порохом, песком и горящей плотью. Это были воспоминания десятилетней давности, Макс видел с жестокой реальностью их отряд, прижатый к скалам, огонь с трёх сторон, неработающие рации, и Лемерсье... Их командир, отец и бог, стоит на краю ущелья с брезентовой сумкой в руке.

Только вот в сумке не боеприпасы...

Алмазы.

Необработанные, мутные камешки, за которые полевой командир из Ансар ад-Дин заплатил двенадцатью жизнями французских легионеров.

В тот момент, когда Лемерсье обернулся, он посмотрел на Макса, этим самым взглядом, с этой чёртовой ухмылкой, и пожал плечами. Просто пожал плечами, как будто списывал просрочку.

Расходный материал.

Издержки производства.

Макс в считанные секунды вскинул FAMAS, поймал спину Лемерсье в прицел, между лопаток, чуть левее позвоночника, и нажал спуск. Командир упал лицом в красную глину и больше не встал. Алмазы рассыпались по камням и лежали среди гильз, как зубы, выбитые из чьей-то челюсти.

Потом был трибунал.

Оправдательный приговор.

Формальный, сквозь зубы, потому что те, кто не должен был вернуться с того задания, выжили и дали показания. Потом были взгляды сослуживцев, не осуждающие, нет, хуже... Понимающие.

Понимающие и сторонящиеся.

Он убил командира. Фактически, Макс был прав, но для тех, кто рос под опекой Лемерсье, он всё равно оставался убийцей.

Макс снял форму через три дня после трибунала.

Сейчас он стоял в порту Марселя, и его кулаки были сжаты до белых костяшек, и палец правой руки ритмично дёргался, нащупывая спусковой крючок, которого не было. Глок сидел за поясом под курткой, в паре десятков сантиметров от ладони. Полторы секунды отделяло подчиненного Энвера Краснича от пули в лоб.

Макс не двигался.

Снаружи он был монолитом, гранитной плитой с глазами.

Внутри разгорался пожар.

Тело требовало мести за тех кто не выжил, Макс уже представлял удар, захват, слышал хруст ломающейся шеи , как тогда, в туристической палатке, когда он бил призрака Лемерсье по лицу, пока тот не перестал шевелиться. Каждая мышца натянулась, как перед прыжком, дыхание замедлилось, взгляд сфокусировался на грудине несуществующего, но одновременно такого реального врага. Воздух вокруг него загустел, стал ледяным, настолько, что албанцы это почувствовали, и все шестеро, одновременно, как стадо, уловившее запах хищника, отступили на шаг.

Улыбка сползла с лица Энвера. Молодой с сигарой попятился. Двое других медленно, стараясь не делать резких движений, потянулись к кобурам под куртками. Стакан так и висел в воздухе, в протянутой руке Энвера, и виски подрагивал мелкой рябью, потому что рука начала дрожать.

Макс молчал. Он не сказал ни единого слова, и это было страшнее любого крика, или прямой угрозы.

Пять секунд.

Десять.

— Босс.

Голос, негромкий, красивый, с правильным парижским выговором, вклинился в пространство меж мыслей о скорой расправе. Не сзади, не сбоку, чуть левее, на периферии, в той зоне, куда Макс не целился, но видел подошедшего подчиненного.

Николя Бернар возник бесшумно, словно шагнул из тумана или появился прямо из воздуха в щели между контейнерами. Он не встал между Максом и албанцами, это было бы ошибкой, ведь куратор предупреждал: «Валлен агрессивен при вторжении в личное пространство, не лезь на рожон».

Вместо этого Николя, убедившись, что Макс его узнал, встал рядом, на полшага позади, и повернулся лицом к Энверу.

Улыбнулся.

Улыбка была идеальной. Оружие, отточенное до совершенства.

— Господа, — сказал Николя, и голос его был мягким, как кашемир надетый на плечи албанца, и звучал так же дорого. — Прошу прощения за вторжение. Срочное дело на таможне южного дока, — товар задерживают, и Максу нужно быть там лично в течении десять минут. — Он сделал паузу и легко, непринужденно, как берут бокал с подноса официанта на коктейльной вечеринке, забрал стакан из повисшей руки Энвера, — Я позже налью ему за ваше здоровье. Лично прослежу.

Он отпил глоток, чуть прикрыл глаза, как истинный ценитель, и одобрительно кивнул.

— Превосходный виски. Сколько? Двадцать? Двадцать пять лет?

Энвер моргнул. Его мозг, медленный, заплывший алкоголем и прочей запрещенкой, привыкший лишь к двум категориям «угроза» и «безопасно», наконец заработал. Молодой человек в приталенной рубашке с дорогими часами на запястье не был угрозой. Молодой человек улыбался. Молодой человек пил его виски. Это были понятные координаты.

— Двадцать пять, — выдавил Энвер. — Подарок одного министра Италии, из личной коллекции.

— Великолепный выбор, — Николя коснулся его локтя, мимолётный, почти незаметный жест, но достаточный, чтобы развернуть внимание на себя. — Мы свяжемся с вами завтра по второму каналу. Обсудим следующую поставку в спокойной обстановке. Возможно... За ужином?

Энвер кивнул. Его люди расслабились, убрали руки от оружия, плечи опустились. Николя улыбался, и его улыбка работала как анестезия, пока она была на его лице, никто боли не чувствовал.

Уже через три минуты албанцы уходили, быстро, не оглядываясь, унося контейнеры с оружием и остатки бравады.

Энвер бросил через плечо:

— Завтра, Бернар! — и его голос звучал почти весело, как будто смертоносного напряжения Макса никогда не существовало.

Николя проводил их взглядом, дождался, пока тьма и туман поглотят силуэты, и повернулся к боссу. Макс стоял на том же месте. Та же поза, та же монолитная неподвижность. Но кулаки разжались. Палец перестал дёргаться. Глаза, серые, почти прозрачные, смотрели сквозь Николя, сквозь контейнеры, и марсельскую ночь, куда-то в точку, которой не существовало на карте.

— Машина, — тихо позвал Николя, не делая попыток приблизиться, — Пойдём к машине.

Макс не ответил, но спустя мгновение повел плечом и зашагал в сторону припаркованного автомобиля. Двигался он тяжело, словно механизм, в котором что-то заклинило, а затем рывком отпустило.

Чёрный Пежо 508, стоял у пирса, облизанный туманом до матового блеска. Макс сел за руль, Николя без лишних вопросов устроился на пассажирском сиденье.

Макс не завел двигатель.

Его руки лежали на руле, крупные, тяжелые, со сбитыми костяшками и коротко стриженными ногтями, и сжимали пластик так, что побелели суставы. Он дышал медленно, размеренно, как дышат снайперы перед выстрелом, вдох на четыре счета, задержка на два, выдох на четыре.

Возвращая себя.

Собирая по частям.

Принимая реальность и отпуская прошлое, сковавшее сердце ледяными тисками.

Николя сидел неподвижно, глядя перед собой. Он не спрашивал «Что случилось?» или «Ты в порядке?». Не трогал. Он просто был рядом, и его присутствие, молчаливое, спокойное, без требований и суждений, заполняло пространство салона, ненавязчиво, но ощутимо расслабляюще.

Шпионский компьютер в голове Николя работал на полную мощность, фиксируя данные: «Предположительно эпизод ПТСР. Вероятно, сработал визуальный триггер. Степень угрозы — критически высокая. Время восстановления — приблизительно четыре-семь минут. Рекомендация: не провоцировать, не касаться, не задавать вопросов».

Факт за фактом он воспроизводил в памяти все, что видел, структурируя информацию и прикидывая, как это будет выглядеть в тексте. Идеальный отчет, который он напишет через несколько часов и отправит куратору по шифрованному каналу.

Но параллельно с мысленным компьютером работало кое-что другое. То, к чему не было инструкций, и то, что никогда не войдет в отчет.

Руки Макса на руле.

Николя видел их боковым зрением и не мог перестать любоваться. Рабочие, грубые, с сеткой вен на тыльной стороне, с мозолями на ладонях, с въевшейся в трещины кожи оружейной смазкой, которую невозможно отмыть. Руки, созданные отнюдь не для того, чтобы подписывать бумаги или поправлять узел галстука. Руки, которые убивали, разбирали автоматы, ломали кости. Руки, которые сейчас охвачены мелкой дрожью, оставаясь единственным видимым признаком того, что внутри этой скалы бушует шторм.

Николя сглотнул, пытаясь контролировать и подавить эмоции.

Четыре месяца.

Четыре месяца он глушил это в себе. С самого первого дня, с той первой встречи в импровизированном офисе, где Макс налил ему кофе из турки и сказал:

— Не лезь в мою жизнь, — голосом, от которого что-то внутри Николя перевернулось и встало неправильно.

«Макс Валлен. Цель. Объект разработки. Торговец оружием. Преступник», — как мантру повторял Николя каждое утро.

Повторял как молитву, как заклинание, удерживающее демона в круге. Потому что если демон выйдет, если Николя позволит себе увидеть в объекте разработки мужчину...

Если позволит этим рукам, этому жесткому профилю, этому удушающему и одновременно возбуждающему запаху пороха, черного кофе и дешевого армейского мыла занять в его сознании то место, которое должно оставаться пустым, операция провалится. А самого Николя похоронят под грудой последствий.

Макс повернул ключ в замке зажигания. Пежо ожил. Низкая, утробная вибрация двигателя прошла через сиденье прямо в тело Николя. Он почувствовал это физически, голый импульс скользнул по коже, дрожь от руля передалась через рулевую колонку в корпус машины, а оттуда в пах Николя, заставив кровь пульсировать совсем не там где надо.

Их связало общее, почти интимное колебание.

Тягучее.

Грязное.

«Нет! Это просто физика. Ничего больше».

Макс вел молча, намертво зафиксировав обе руки на руле и глядя на дорогу прищуренными глазами. Туман за лобовым стеклом расступался неохотно. Фары выхватывали из него рваные куски реальности: холодное ограждение набережной, мусорный бак, покосившуюся вывеску закрытого бара.

Город спал.

Или притворялся.

На повороте к набережной Корниш машину резко тряхнуло на выбоине, и Николя качнуло вправо. Его плечо притерлось к плечу Макса, плотно, на секунду, не больше. Сквозь слои одежды Николя обожгло чужим теплом. Внутри вспыхнуло порочное, острое желание не отстраняться, а навалиться сильнее, скользнуть ладонью по этой грубой кожаной куртке вниз, к ширинке, почувствовать чужую твердость и подчинение. Похоть, въевшаяся в подкорку за годы стресса, требовала разрядки, грубой, животной, чтобы выбить из головы не то что запах, а любой намек на мысли о смерти. Ему хотелось почувствовать себя живым через боль, через чужие пальцы на своей шее, и члене, выбивающие из него все чувства, кроме ощущения жара тела, вжимающего в простыни.

Николя отстранился. Достаточно быстро, чтобы не сойти с ума, но осознанно плавно, не делая резких движений, чтобы не вызвать подозрений.

Макс даже не повернул головы. Не заметил или не подал виду... Николя не знал, какой вариант для него хуже.

Он заставил себя смотреть в окно.

Темнота.

Огни.

Ледяная вода.

Его ладони, сложенные на коленях, горели. Подушечки пальцев зудели от желания прикоснуться к металлу Глока или к шероховатой коже Валлена.

«Объект разработки. Преступник. Цель».

Мантра больше не работала. На смену холодному расчету пришла чистая, концентрированная похоть.

Машина остановилась у дома Николя, невзрачной четырехэтажки в пригороде. Съемная квартира, ещё одна часть его легенды.

— Спасибо, — сказал Николя, открывая дверь. Голос прозвучал ровно, нейтрально, безупречно. Почти свято. — До завтра.

Макс кивнул. Один раз. Коротко.

Зато только ему.

Николя вышел, закрыл тяжелую дверцу и остался стоять на тротуаре, пока красные габаритные огни окончательно не растворились в тумане. Потом, Николя, по привычке, стараясь не создавать шума, поднялся по темной лестнице, вошел в квартиру и запер за собой замок.

Прислонился к двери спиной. Закрыл глаза. Тьма перед глазами мгновенно нарисовала руки Макса, сжимающие руль.

Николя медленно опустил руку к пряжке своего ремня, тяжело и прерывисто выдыхая в пустоту коридора.

— Идиот.

***

Кошмар пришел в четвертом часу ночи, как всегда, без стука.

Большой дом в шестнадцатом округе Парижа. Столовая с четырехметровыми потолками, хрустальная люстра, дубовый стол на двенадцать персон. Белая скатерть, фарфор, серебро, три вида бокалов у каждой тарелки.

Девятнадцатилетие Николя.

Семейный ужин.

Мать в жемчужном ожерелье, сестры в вечерних платьях, отец во главе стола. Прямая спина, безупречный пробор, запонки с монограммой, лицо человека, который управляет миром и находит это занятие утомительным.

Николя стоял.

Он не помнил, зачем изначально встал, но помнил, что стоял. Бокал в его руке подрагивал, вино плескалось о хрустальные стенки, и все смотрели только на него.

Слова уже были сказаны.

Три слова.

Простые и точные, как выстрел.

Николя произнес их, и они повисли в душном воздухе под хрустальной люстрой. И люстра не зазвенела, и мир не рухнул. По крайней мере, не сразу.

Он стоял в оглушительной тишине, которая была хуже любого крика. Мать прижала салфетку к губам. Сестры опустили глаза. А отец...

Отец так медленно повернул голову и с таким презрением посмотрел на сына, что его мысли были понятны и без слов. Но он все же произнес приговор:

— У меня больше нет сына.

Голос спокойный. Будничный. Тон человека, вычеркивающего ненужную строку из списка покупок.

— Пошел вон.

Николя вздрогнул и проснулся.

Потолок. Съемная квартира. Полшестого утра.

Он сполз с кровати, и простыня, промокшая от пота насквозь, потянулась за ним. Руки мелко дрожали, почти незаметно. Николя поднес ладони к лицу и подышал в них. Старый прием, усвоенный еще в армии: сержант учил их так контролировать панику после ночных марш-бросков.

Николя осмотрелся, стараясь зафиксировать каждую деталь, чтобы хоть чем-то занять мозг.

Квартира представляла собой простую, безликую студию. Стандартная мебель, на столе рабочий ноутбук и книга. «Посторонний» Камю, зачитанная до дыр. Единственная личная вещь, которую Николя таскал с собой из задания в задание как талисман. В шкафу был минимальный набор одежды, и больше ничего. Ни фотографий. Ни сувениров. Никаких мелочей, свойственных обычным домам.

Квартира человека, у которого нет прошлого. Потому что старую жизнь много лет назад отменили за ужином в шестнадцатом округе.

Николя поднялся.

Ступать босыми ногами на холодный кафель было неприятно, зато это отлично заземляло. Он дошел до ванной, открыл кран и плеснул ледяной водой в лицо.

Выпрямился, посмотрел в зеркало.

Бледный.

Тени под глазами.

Волосы влажные, прилипшие ко лбу.

Рот напряженный, без дежурной улыбки, без маски.

Просто лицо. Его лицо. То самое, настоящее, которое никто не видел, кроме зеркал в тех местах, где ему приходилось жить.

Николя ждал привычного послевкусия кошмара. Свинцовой тяжести, которая в первые недели работы на Валлена укладывала его обратно в постель, пока он не находил в себе сил натянуть нужную личность и выйти из квартиры. Не было и липкого страха, что его раскроют, что маска треснет, а кто-то увидит под «Николя Бернаром» того напуганного девятнадцатилетнего мальчишку, стоящего у дубового стола с бокалом в дрожащей руке.

Ничего из того, с чем он привык справляться.

Зато в памяти отчетливо всплыла мощь рук Макса, который перед сделкой наравне с подчиненными таскал тяжелые контейнеры с оружием. Его взгляд. Та сила, которую чувствуешь кожей, просто находясь рядом.

Макс.

Николя смотрел на свое отражение, и на его губах, медленно, непрошено, появилась улыбка. Кривая. Настоящая. Улыбка человека, который понимает, что крупно попал, и который чертовски хотел бы, чтобы это была просто засада, из которой можно выбраться, послушно следуя инструкциям куратора.

Он провел мокрой ладонью по волосам, зачесывая их назад.

Выпрямил спину.

Вдохнул.

Выдохнул.

Профессионал.

Николя вернулся к столу, открыл ноутбук и вошел в защищенный канал.

«Отчет по операции «Симан», дата: [засекречено]. Контакт с объектом группы «Балкан» (Э. Краснич) установлен. Сделка завершена. Зафиксирован эпизод острого стрессового реагирования у основного объекта, предположительно ПТСР на визуальный триггер. Степень нестабильности — высокая. Объект представляет угрозу в первую очередь для самого себя. Рекомендация: продолжить сближение, использовать уязвимость для углубления доверия. Каналы поставок подтверждены, маршруты через...»

Он печатал быстро, точно, без опечаток. Сухой, профессиональный текст, лишенный эмоций и двусмысленности. Лишенный всего, что позже произошло в салоне черного Пежо между двумя молчащими мужчинами.

Последнюю строку он перечитал дважды: «Рекомендация: продолжить сближение, использовать уязвимость для углубления доверия».

Каждое слово — правда.

Каждое слово — ложь.

Николя нажал «Отправить».

Закрыл ноутбук.

Посидел неподвижно, глядя в стену. Потом снова опустил взгляд на свои ладони, на колени, перевел глаза в пустоту и опять подумал о руках Макса.

Крупных.

Разбитых.

Подрагивающих на руле.

Николя мог завершить эту миссию гораздо раньше, но он решил, что использует каждый день, данный ему командованием, чтобы просто быть рядом с тем, от кого сердце заходится в бешеном ритме.

Пусть это путь к гибели, ему не страшно.

Он умер еще одиннадцать лет назад.

Николя сидел и улыбался во тьму студии.

Это было смертельно опасно. Но именно этот превышающий все допустимые дозы адреналин заставлял Николя чувствовать, что он все еще жив.