Глава:6 «Холод в тепле»

Январь 2022 года
Моя рука безвольно свисала с края кровати, касаясь холодного пола. Ноги болтались, задевая изношенное покрывало. Второй рукой я листала TikTok — тренды на оверсайз‑одежду, корейскую косметику... Всё это было неважно. Я просто хотела забыться.
После дня рождения прошло всего десять дней. Десять дней с того момента, как я узнала, что являюсь тёмной ведьмой.
Экран телефона резал глаза, но встать, оторваться от бесцельного скроллинга не получалось. Я не могла смотреть на своё отражение. В зеркале виделось только зло — будто тёмная тень стояла за плечом, шептала: «Ты уже не та, кем была».
В школе я закрылась от всех. Прятала почерневшие концы волос, заправляя их под одежду. Понимала: долго так не продержаться. Решила отстричь.
Но когда мама поднесла ножницы к кончикам, когда упала первая прядь — волосы стали чернеть ещё сильнее, словно живая тьма растекалась по ним. Мы оставили эту затею. Мама молча убрала ножницы, а я почувствовала, как внутри что‑то надломилось.
Я швырнула телефон на край кровати, к ногам. Сжалась от боли, которая разъедала изнутри.
«Сколько можно горевать?» — мысленно одёрнула себя.
Решительно встала, сдёрнула белую скатерть с зеркала. Откинула волосы из‑под футболки. Смотрела на себя — и понимала: отрезать их больше не стану. Не хочу принимать свою суть, но и прятаться вечно не смогу.
Никита... Он обещал быть рядом. Но не подошёл ко мне ни разу после дня рождения. Понимаю его. И всё же обидно. Только начали встречаться — а между нами уже эта пропасть.
В зеркале отразилась девушка с тёмными, словно поглощающими свет, прядями. Я провела рукой по волосам. Холодные. Тяжёлые. Как моё новое «я».
За окном падал снег, прикрывая грязь и трещины на асфальте. А внутри меня разрасталась тьма — безмолвная, неизбежная.

Я натянула термобельё, сверху — тёплые лосины и чёрные баллонные штаны. Футболка, тёплый свитер с оленями — другого у меня не было. На севере холодно: надо одеваться в несколько слоёв. Потом надела толстую горнолыжную куртку ядовито‑зелёного цвета — для большего тепла. Схватила рюкзак и, шурша штанинами, вышла из дома.
Холодный воздух обжёг горло. Нос тут же онемел. Я натянула шарф почти до глаз. На ресницах уже начал образовываться лёд — они побелели от тёплого дыхания и ледяного ветра.
Ускорила шаг, насколько это возможно. Баллонные штаны шуршали и шуршали — надоели, но умирать от холода не хотелось.
Завернув за угол, я направилась к дому бабушки. Мы жили по соседству — нужно было пройти всего пару улиц. Когда мне было плохо, я всегда шла к ней. И сегодня — не исключение, несмотря на жуткую погоду.
Поднявшись по трём ступенькам, открыла железную проходную дверь. За ней — деревянная. Никогда не понимала, зачем две двери.
Переступив порог, я сразу ощутила, как меня окутывает тепло. Бабушка жила лучше, чем мы, но отец отказывался от помощи — поэтому мы жили как есть.
Оглядев коридор, я попыталась понять, где бабушка. Из зала доносился шум телевизора — шёл «Голубой огонёк». Бабушка сидела напротив, в своём красивом бежевом кресле.
— Бабуль? — тихо позвала я, снимая куртку.
Она обернулась, и лицо её тут же смягчилось.
— Ох, внученька! — всплеснула руками. — Вся в снегу! Проходи скорее, садись у печки.
Я стянула ботинки, прошлёпала в носки к креслу рядом с ней. Тепло от печки коснулось щёк, и я невольно вздрогнула — так резко сменился холод на жар.
Бабушка молча встала, достала из шкафа пушистое одеяло и накинула мне на плечи.
— Опять не спишь? — спросила она, не глядя на меня.
Я пожала плечами. Что сказать? «Мне страшно смотреть в зеркало»? «Я не знаю, как жить дальше»?
— Волосы... — вдруг произнесла она, и я напряглась. — Они ещё темнее стали.
Я опустила глаза. Значит, не скрыть.
— Я пыталась их отрезать, — прошептала. — Но стало только хуже.
Бабушка села напротив, взяла мои руки в свои — тёплые, сухие, с заметными венами.
— Ты боишься, — сказала она просто. — И это нормально.
— Но я не хочу быть такой! — голос дрогнул. — Я не хочу... этой тьмы.
Она молча погладила мои пальцы, потом глубоко вздохнула и посмотрела мне в глаза.
— Знаешь, в нашей семье ведьмовство всегда было выбором. Не приговором. Твоя прабабушка могла поддаться злости — но вместо этого она училась контролировать силу. Каждый день. По крупицам.
Я вскинула взгляд:
— Как?
— Она вела дневник. Записывала свои чувства, свои решения. Говорила, что бумага — лучший свидетель перемен. И ещё... — бабушка чуть улыбнулась, — она верила: даже в самой тёмной ночи можно найти свет. Главное — не переставать искать.
Я сжала кулаки под одеялом. В голове крутилось: «Дневник... свет... искать...»
— А если я не найду? — прошептала.
— Тогда я буду рядом, — твёрдо сказала бабушка. — Мы будем искать вместе.
В зале по‑прежнему шумел телевизор, а за окном выла метель. Но здесь, у тёплой печки, с руками бабушки в моих ладонях, тьма будто отступила на шаг. Совсем чуть‑чуть. Но достаточно, чтобы вдохнуть глубже и не задохнуться.
— А теперь иди умывайся, — бодро сказала бабушка, меняя тон. — Сейчас борщ разогрею. И чаю с малиной. А потом поговорим. Хорошо?
Я кивнула, чувствуя, как в груди что‑то шевелится. Не тьма. Что‑то другое. Что‑то, что ещё можно спасти.

Я села за стол, обхватив ладонями горячую кружку в стиле гжель. От чая поднимался пар, разнося по кухне аромат свежей мяты. Осторожно подула на поверхность, разгоняя завихрения пара, и сделала маленький глоток — но тут же отшатнулась: обжигающий напиток ожёг язык. От досады высунула его, пытаясь остудить воздухом.
Бабушка, сидящая напротив, тихо посмеивалась. Я невольно улыбнулась в ответ. Весь этот тяжёлый день будто растворялся в тепле кухни, в уютном свете лампы, в знакомом запахе борща и чая.
Я доела, согрелась, и на душе стало чуть легче. Машинально коснулась холодной цепочки на шее, провела пальцами по выгравированному слову «ведьма». Мысли снова вернулись к Никите. Надо с ним поговорить.
Через час я уже прощалась с бабушкой. Крепко обняла её мягкое, тёплое тело, вдохнула знакомый аромат мыла. Поцеловала в морщинистую щёку и тихо сказала:
— Спасибо...
Затем стремительно вышла на улицу и направилась к дому Никиты.
Снег хрустел под ногами. Я зачерпнула горсть, скатала плотный снежок и метнула в его окно. Свет внутри горел — значит, он ещё не спит.
Бросила ещё два снежка — безрезультатно. На третий раз за стеклом наконец показалась его фигура. Я помахала рукой. Он вскинул руки в жесте недоумения, словно спрашивая: «Чего тебе?»
Я недовольно скрестила руки на груди, затем жестом показала, чтобы он вышел ко мне.

Спустя пятнадцать минут он уже стоял передо мной. Я смотрела прямо в его глаза и замечала: он будто стесняется или старается отстраниться. Я сделала пару шагов ближе и крепко обняла его. Он дёрнулся — словно не ожидал.
— Я скучала, — прошептала я.
Он немного помедлил, потом обнял меня в ответ. Его тело постепенно перестало быть таким напряжённым.
— Прости меня. Мне надо было подумать, — сказал он тихо.
— И о чём же ты подумал? — я отстранилась и посмотрела на него.
Он поднял мой подбородок, чтобы мы смотрели друг другу в глаза. Пальцы у него были ледяные — он так и не надел перчатки.
— Я съездил кое‑куда с родителями, — он опустил руку, засунув её под шапку. — И кое‑что тебе купил.
Никита взял меня за запястья, слегка оттянул край куртки, раздвинул кофту и надел на меня браслет. Я уставилась на него с недоумением.
— Что это?
— Это то, что защитит тебя от всего мира, — ответил он серьёзно.
— Звучит зловеще, — я невольно улыбнулась. — Как в сказках про злых колдуний.
— Никогда его не снимай, — повторил он настойчиво.
— Но зачем он мне? — я покрутила браслет на руке. Он был серый, с какими‑то странными закорючками. — Выглядит как из магазина приколов.
— Потому что я хочу, чтобы ты была в безопасности. Чтобы не натворила того, что может всё изменить, повторил Никита, и в его голосе прозвучала непривычная твёрдость. — Это не просто украшение. Это защита.
Я повернула браслет на запястье, пытаясь разглядеть узоры при тусклом свете уличного фонаря. Металл казался холодным, почти ледяным, а линии на нём будто пульсировали в полумраке.
— Откуда ты его взял? — спросила я, поднимая взгляд.
Он замялся, глаза скользнули в сторону.
— Неважно. Главное — он работает.
— Никита, — я сжала его руку, — если ты что‑то знаешь, скажи мне. Я больше не могу гадать, прятаться, бояться самой себя.
Он глубоко вздохнул, провёл ладонью по волосам, взъерошивая их ещё сильнее.
— Я обещал не рассказывать. Но... — он оглянулся, будто опасаясь, что нас могут подслушать, — этот браслет сделан особым образом. Он сдерживает силу. Пока он на тебе, ты остаёшься собой.
Внутри что‑то сжалось.
— Сдерживает? То есть... я не смогу колдовать?
— Сможешь. Но только то, что не несёт опасности. Он как фильтр, понимаешь? Пропускает добро, блокирует тьму.
Я рассмеялась, но смех получился горьким.
— А кто определяет, где добро, а где тьма?
Никита не ответил. Его пальцы всё ещё лежали поверх моих, но тепло его кожи не могло согреть то холодное чувство, что разрасталось внутри.
— Ты не должна снимать его, — повторил он. — Ни при каких обстоятельствах. Даже если покажется, что он мешает. Даже если будет больно.
— Больно? — я невольно сжала запястье, будто пытаясь ощутить эту боль заранее.
— Это ненадолго. Просто... адаптация.
Мы стояли молча, слушая, как ветер перекатывает снежные вихри по тротуару. Где‑то вдалеке проехала машина, её фары на миг осветили наш двор призрачным голубым светом.
— Пообещай мне, — он снова посмотрел мне в глаза, и в этом взгляде было столько тревоги, что мне стало не по себе. — Пообещай, что не снимешь его.
Я колебалась. Браслет холодил кожу, будто шептал: «Не доверяй». Но в глазах Никиты была такая искренность...
— Обещаю, — прошептала я.
Он выдохнул с явным облегчением, притянул меня к себе, уткнулся носом в мой шарф.
— Спасибо.

Дома я долго разглядывала браслет в свете настольной лампы. Узоры на нём теперь казались не просто закорючками — они складывались в сложный лабиринт, в котором можно было потеряться. Я провела пальцем по металлу, и он едва заметно дрогнул, будто живой.
«Сдерживает силу», — повторила я про себя.
Подошла к зеркалу. Тёмные пряди уже не выглядели чужими, но теперь рядом с ними был этот серый браслет — как наручник, как напоминание: «Ты не свободна».
Я поднесла руку к лицу, вдохнула запах металла. Он пах зимой, льдом, чем‑то древним.
В тот вечер я впервые открыла дневник, который подарила бабушка. Взяла ручку, замерла над чистой страницей. Слова не шли.
Потом написала:
«Сегодня я получила подарок. Или приговор? Не знаю. Но я чувствую: это только начало».
Положила дневник на тумбочку, выключила свет. Браслет тускло мерцал в темноте, будто следил за мной.
Я уснула, и во сне мне явился лес. Не наш северный, заснеженный, а густой, тёмный, с деревьями, чьи ветви сплетались над головой, как решётка. Между стволами мелькали тени, они шептали что‑то на незнакомом языке.
А потом я увидела её.
Женщину в длинном чёрном плаще. Она стояла в самом центре леса, её лицо было размыто, но я знала — она смотрит на меня.
— Ты уже надела цепь, — сказала она. Голос её звучал, как шорох листьев. — Но цепи рвутся. Помни об этом.
Я хотела спросить, кто она, но сон оборвался.
Проснулась в холодном поту, сжимая запястье, где лежал браслет. Он был тёплым.
Слишком тёплым.

На следующий день я носила его под рукавом свитера. Но он всё равно ощущался — как чужое сердцебиение на моей коже.
В школе я ловила на себе взгляды. Кто‑то шептался за спиной, кто‑то слишком пристально смотрел на мои волосы. Я втягивала голову в плечи, старалась стать незаметнее.
После уроков я зашла в туалет, заперлась в кабинке и наконец сняла рукав. Браслет блестел в тусклом свете, его узоры будто двигались, складываясь в новые комбинации.
Я потянулась к застёжке.
И тут же отдёрнула руку.
Потому что поняла: я не могу его снять.
Не из‑за обещания Никите.
А потому что он не позволял.
Металл будто врос в кожу, стал её частью. Я надавила сильнее, но браслет даже не шелохнулся. Паника подступила к горлу.
— Что ты со мной сделал? — прошептала я, сжимая кулаки.
Ответа не было.
Только тихий, ледяной шёпот в голове:
«Ты теперь одна из нас».