Первый раз

Понедельник: Мы собирались ехать на Очковое озеро — мама, Гумберт и я. День обещал быть ясным, но нежно-голубое утро неожиданно вылилось в серое, дождливое полдень. Я устроила сцену. Случай вполне обычный — мы с мамой снова что-то не поделили. Кажется, это касалось того, кто возьмет с собой новое полотенце. Да и какая это теперь разница? Для Гумберта же, всё приобрело драматический оттенок.

Гораздо позже, когда мамы уже не было в живых, в его записях, я наткнулась на странное — нет, чудовищное — рассуждение о том, когда девочки «созревают». Всё это, разумеется, было написано с надуманной научностью. Жалкие потуги оправдать его ненормальные склонности. Он даже умудрился написать, будто обладает некими чертами, которые привлекают двенадцатилетних девочек, вроде меня: «чистая линия челюсти», «мускулистая кисть», «широкие плечи». Поразительно, с какой лёгкостью человек может выдавать желаемое за действительное.

Я могу взять любой бульварный журнал и открыть статью вроде «10 признаков идеальной женщины». Допустим, в одном месте я увижу: «Высокий рост и изящные пальцы». Закрою журнал. В другом — «Мягкий голос и прямые волосы». Опять не то. Но вот однажды мне так или иначе попадется такой список, который совпадёт с моим отражением в зеркале. И что же я сделаю? Сохраню его, конечно. Буду показывать всем знакомым и говорить: «Вот она я! Настоящая!»

Гумберт делал ровно то же самое. И эта его уверенность, что он был «привлекателен» для таких, как я, была лишь отражением в кривом зеркале его больного воображения.

А его пример с Вирджинией и Эдгаром... Нелепость и мерзость. История будто специально выдернута из газетной хроники, чтобы внушить самому себе, что всё это нормально. Нет, хуже — чтобы оправдать, подтвердить, призвать. Так наивно и уродливо, что мне казалось: неужели он сам не видит, как убого это выглядит? Он словно стоял посреди комнаты и размахивал флагом своей одержимости, приговаривая: «Посмотрите, я такой же, как нормальные люди !». Но нет, он не был таким, как они.

Вторник:

Мама уехала за покупками, и дом на какое-то время стал нашим. Я знала, что Гумберт где-то поблизости, его тень постоянно ощущалась за спиной. Но когда он появился на пороге маминой спальни, я была увлечена куда более важным занятием — пыталась вытащить соринку из глаза. В комнате было темно, тополь за окном раскачивался в отражении зеркала.

— Вот здесь, — сказала я, не оборачиваясь. — Я чувствую.

Он подошел слишком близко — как-то так, как раньше он никогда не подходил. Я была немного растеряна, ведь до этого мы с ним особо не общались. Я знала, что это новый приятель моей мамы, и относилась к нему с полным равнодушием. Всё это было так неожиданно и немного странно. Когда он предложил помощь, мне стало немного некомфортно, но я быстро отогнала эти мысли, решив, что он просто хочет помочь, как любой нормальный человек.

— Попробовать? — спросил он, на мгновение задержавшись на мне взглядом, словно искал повод для того, чтобы прикоснуться.

Мне стало всё равно. Я просто хотела избавиться от этой соринки.

— Конечно, — ответила я, пытаясь избавиться от неловкости

Я и подумать не могла, что произойдет в следующую секунду . Я была готова к разным вариантам, но точно не к этому. Его язык — да, язык, омерзительно медленный , в сочетании с прерывистым дыханием как у престарелого мопса в эпилептическом припадке — коснулся моего глаза. Я вздрогнула от отвращения. Я помню, как вскрикнула, удивленная и ошарашенная. Соринка исчезла, но я осталась в таком замешательстве, что не знала, что сказать. Единственное, что вырвалось из меня, это бессмысленное:

— Вот здорово, спасибо, — я постаралась скрыть всю неловкость за этой фразой, чувствуя, как меня бросает в холодный пот.

Я надеялась, что он сейчас уйдёт, что этот момент наконец-то завершится, но он не торопился. Он, похоже, решил продолжить, разглядывая меня с каким-то новым, незнакомым мне ранее взглядом — полным неприятной настойчивости. Он подмигнул и сказал:

— А теперь второй глаз.

Мои пальцы едва не забились в кулаки от нарастающего волнения. Я сделала два шага назад, выставила руки перед собой, и с трудом выдавила:

— Глупый вы человек.

Теряя голос, я пыталась выдумать что-то вразумительное, чтобы остановить его, но слова путались, а его язык уже оказался на моём втором глазу. Я замерла от ужаса, дрожь прокатилась по телу, но, несмотря на все попытки оттолкнуть его словами, я не смогла ничего сказать, кроме тихого «Окэй». Просто это нужно было пережить, переждать и надеяться, что он уйдёт.

Вы, наверное, хотите спросить, почему я не оттолкнула его, почему не показала, что мне это не нравится, почему не рассказала взрослым, не пожаловалась кому-то — маме, няне, неважно. Ну, так вот, позвольте напомнить: мне было всего двенадцать лет. Я, честно говоря, вообще не понимала, что происходит. Я не знала, что именно он задумал, не знала что такое домогательства и вообще вся тема касающаяся половых отношений и границ была для меня далека и непонятна. Это сейчас, оглядываясь, с позиции взрослой женщины, я могу понять его намерения и его поступки, но тогда я лишь чувствовала, что моё личное пространство нарушено, что меня тронули против моей воли. Но я не знала, что стояло за этим. И представить себе, что я когда-либо могла рассказать кому-то, что он облизал мой глаз — для меня было бы стыдно. Стыдно, потому что не понимала, как это правильно назвать, что с этим делать. Я была ребёнком, и я знала лишь, что мне некомфортно и страшно, не зная, как это объяснить. Поэтому, пожалуйста, не спешите осуждать меня, если вам никогда не доводилось оказаться на моем месте.

Позже я прочту в его дневнике, как он превратил этот момент в вершину своего внутреннего триумфа. Он предпочитал верить, что мне это тоже понравилось, что я разделяла его восхищение собой. Он восхищался своей находчивостью, своей ловкостью, как умело он сыграл на моих чувствах. Но он не понимал, что мне было страшно, что каждый его жест вызывал у меня отвращение. Нет, он не хотел этого понимать. Он не обращал внимания, потому что ему было всё равно, что я чувствую. Для него я не была живым существом, с эмоциями и переживаниями, с собственным внутренним миром. Я была просто элементом его игры, частью его фантазий, ничем более.