Заметки

У Гумберта было много таких заметок, пронизывающих каждую деталь моего существования. Каждое мое движение по его мнению было его волей и желанием. Как только замечает мою детскую неуклюжесть, мою непринужденность — моментально что-то, что, в его искажённом восприятии, становится катализатором странного возбуждения. И даже моя речь, мой грубый жаргон, резкий голос, — это, по его мнению, что-то, что может пробудить его жажду. Но на самом деле это абсурд. Это дикий, нелепый бред.

Его заметка о том воскресенье . Он пишет, как я сидела с мамой и её подругами на веранде. Гумберт, как оказалось, специально занял место с газетой в руках, выбрав такое положение, чтобы удобно было наблюдать за мной.. Он утверждает, что я сама его соблазняла, будто я каким-то образом играла с ним. Но на самом деле я просто сидела на веранде с мамой, наслаждаясь спокойным разговором, ничего не подозревая о том, что он там, скрытый, сочиняет свои чудовищные фантазии.

Но как же переменилось его лицо, когда я появилась не одна, а с мамой. Мы обе были в чёрных купальных костюмах. Если он видел что-то «непристойное» в том, как я бросала камни в жестяную банку , то что же происходило с ним теперь, когда перед его глазами оказался этот простенький купальник? Я могу поклясться, что его сердце готово было остановиться от волнения. Он пытался в каждой моей детской игре увидеть грех, в каждой моей улыбке — вызов.

Я повернулась к маме и, понизив голос, сказала, что нам стоит зайти в дом, потому что мне было не по себе от его взгляда. Но мама только улыбнулась с лёгкой насмешкой и сказала, что я преувеличиваю. «Кому ты нужна?» — произнесла она, не подозревая, насколько ошибалась. Я подумала, может, действительно преувеличиваю, и подошла к Гумберту, попросив у него страницы газеты с юмористическим разделом. Моё тело, уставшее после целого дня на солнце и в движении, источало неприятный запах, что меня немного смущало. Но Гумберт в своём дневнике назвал это «знойным душком», который, как он написал, «немедленно привёл в движение его мужскую силу». Вспоминая это, мне хочется немедленно принять душ, чтобы смыть с себя даже тень этой мерзости.

После этого я побежала к маме — той самой, которую он с издёвкой называл «тюленеобразной маменькой». Читаешь такие слова, и становится не только обидно, но и горько. Ведь её фигура, округлая и мягкая, напоминала силуэт тогдашней иконы стиля — Мэрилин Монро. А она, между прочим, была воплощением женственности и красоты. Но, разумеется, для Гумберта любая женщина старше пятнадцати лет автоматически превращалась в нечто «отжившее» и ненужное, в его уродливой системе координат. Я улеглась на лужайке, наслаждаясь теплом летнего солнца. Он сидел неподалёку с газетой, изображая поглощённость чтением. Ничто не ускользнуло от его внимания — каждое движение, каждый изгиб, каждая часть моего юного тела была отсканирована. Он старался запечатлеть в памяти каждый момент, он фотографировал глазами все изгибы которые не мог увидеть, будь я в обычной повседневной одежде.

Напоминаю, мне было всего 12 лет. Третьеклассница, которая просто проводила беззаботный день на свежем воздухе. В его больном восприятии я превратилась в "прелестную нимфетку". Абсурдно, правда?

Я заметила, как он побледнел, осунулся, дрожа всем телом, как большие капли пота стекали с его лба, падая на газету, которая выдавала тремор его рук, ходя из стороны в сторону. Из его рта вырвалось что-то непонятное , похожее толи на стон, толи на кряхтение. Пусть ему было 36 лет, для меня он уже выглядел как пожилой человек. Я тогда подумала, что ему стало плохо. Но, как выяснилось, это "плохо" было для него совсем другим, извращённым "хорошо".

Его мерзотное занятие прервала моя мама, которая завела с ним совершенно будничную беседу. Он писал об этом в своём дневнике, и я помню, как же он её ругал и обзывал. Как он презрительно жаловался на её вмешательство, как будто она была его противником в какой-то странной игре, которую он сам себе выдумал. В его глазах она была просто помехой, мешающей его «планам». Когда он говорил «толстая Гейз», он на самом деле пытался обесценить мою мать, выставить её в плохом свете, чтобы оправдать свои собственные комплексы и скрытую боль. Он думал, что таким образом поднимет себя, опуская её. Но что он на самом деле скрывал? Свои внутренние пустоты и неуверенность. За этими словами стояло не столько презрение к ней, сколько отчаянная попытка убедить самого себя, что он не такое ничтожество каким был на самом деле.

Сколько раз я слышала его возмущённое дыхание, когда она просто обратилась к нему с каким-то простым вопросом. Он пытался убедить всех, что он — нечто большее, чем просто мужчинка средних лет, с его неуместной уверенностью в себе и старательной эксцентричностью.

Дамы его любили, это правда , но вовсе не потому, что он был какой-то выдающийся красавец, коим он себя считал. Это была скорее его манера держаться, странное сочетание загадочности и холодности. Он умел быть таинственным. Он был мужчиной, который никогда не позволял никому смотреть на него слишком близко, по понятным нам с вами причинам .

Да, у него было статное лицо и длинные пальцы, но, несмотря на то, что ему было всего 36 лет, его лицо уже увядало, добавляя ему как минимум десять. Морщины, которые прогрызают кожу, как маленькие реки, и мешки под глазами — всё это придавало ему вид усталого человека, чьи годы не прошли даром. Лёгкие язвы на лице, тусклая кожа, выдавшие его привычку пить по пятницам, когда алкоголь мог затмить всё, что он когда-то скрывал. Он должен был благодарить небеса за то, что такая женщина, как моя мать, вообще обратила на него внимание. Их союз напоминал нелепую шутку природы: она — воплощение жизненной силы, красоты и женственности, и он — с вечной тенью усталости на лице, с горьким привкусом поражений, которые он так старательно прятал за вымученной улыбкой. Их несоответствие бросалось в глаза всем вокруг, особенно её друзьям, которые не упускали случая бороться за её расположение, как будто своим обожанием они хотели напомнить ей о настоящей цене её внимания.

Забавно , по его словам,  мама завела «никчемный разговор о шарлатанском романе какого-то популярного пройдохи». Так вот этот «пройдоха», был Эрнест Хемингуэй, коим моя мама безмерно восхищалась. Представляете, как Гумберт  сам себя воспринимал?

Он, великий писатель в собственных глазах, с огромным словарным запасом, который смахивал скорее на каталог изношенных галстуков, чем на собрание истинных жемчужин мысли. С претензией на глубокую эрудицию и безмерное превосходство, высмеивает одного из самых значительных авторов XX века, кого только можно было назвать по-настоящему великим. Пока он, с видом глубокомысленного деятеля искусства снимал комнату у моей мамы за 20 $,«популярный пройдоха» творил историю.

Гумберт был настолько оторван от реальности, что даже не замечал, насколько смешно и жалко он выглядит, пытаясь возвыситься за счёт тех кто действительно чего-то стоит.

Гумберт был всего лишь ничтожным наблюдателем, раздувающим своё эго за счёт унижения женщины, которая его любила. Настоящий мужчина бы гордился её умом, грацией, силой. Но вместо этого он пытался выставить её простой, курящей, тюленеобразной моменькой, потому что сам боялся своей абсолютной пустоты. Личность моей мамы была подлинной, а его претензии на значимость — жалкой иллюзией.