Первая встреча

Гумберт однажды рассказывал мне, что перед тем, как оказаться в нашем доме, он собирался провести лето у некоего господина Мак-Ку. Когда он приехал, то обнаружил, что их дом сгорел дотла. "Трагическое недоразумение," — так он это назвал с каким-то странным смешком, который я теперь нахожу жутким. Тогда его слова казались просто анекдотом, не имеющим значения, но сейчас... сейчас я думаю иначе.

У господина Мак-Ку, как он говорил, было две дочери, и одна из них была моего возраста. Эти люди и представить себе не могли, что тот пожар - это лучшее что могло с ними случиться тогда. Дом, поглотивший себя пламенем, спас их от того, что обрушилось на нас. Эта семья увернулась от пули, которую Гумберт нес с собой. Если бы я могла выбирать, я бы всё отдала,за то, чтобы наш дом вспыхнул до тла, до того как этот человек переступил его порог. Пусть мы остались бы без крыши над головой, пусть жили бы в нищете. Но мама осталась бы жива. А я... я была бы целой. Целой, понимаете? Не той сломанной игрушкой, которую он оставил после себя.

Моя мама... Она не заслуживает того цинизма, с которым он её вспоминает. Да, она была одинока, и, возможно, её поиски тепла были не всегда мудрыми. Но разве можно её винить? Сколько трудностей она выдержала! Да, её французский был далеким от совершенства. И он, этот невоспитанный культурист, смеялся над ней, пародируя её произношение. Смех его, резкий, как скрежет ножа по стеклу, был мне отвратителен. Смеялся он не только над тем, как она пыталась выговорить незнакомые слова, но и над её наивной попыткой быть чем-то большим, чем просто женщиной, поглощенной бытом. Я знала, что этот смех — не более чем его неудачная попытка прикрыть собственную бездушную пустоту. Слабому мужчине только и остается что возвышать себя за счёт несчастной женщины, которая пытается быть счастливой.

Он никогда не видел её настоящей. Она не была той женщиной, чьи безупречно отполированные слова, изящные манеры и знание света высокой культуры могли бы легко зайти в дамский клуб, как он говорил. Нет. Моя мама не была такой. Да у неё не было того порядка, что царил в домах идеальных хозяек. Да, её дом был далеко не всегда в идеальном состоянии, часто были следы ее поспешных попыток что-то исправить, что-то привести в порядок. Но это не делало её безответственной. Это было следствием того, что она справлялась с самой жизнью, с её жестокими капризами, и выживание было важнее, чем внешний блеск.

Она носила простые платья, не роскошные, не модные, но она носила их с гордостью, как героиня, а не как подруга для визита в дамский кружок. Я всегда помню, как она двигалась — её осанка была ровной, плавной, как будто её тело знало, что у неё есть в жизни больше, чем просто потребность выглядеть красиво для других. Я помню её лицо — строгие линии, но всё же мягкие, и огромные, чуть грустные глаза, которые всегда казались полными историй, которые она не могла мне рассказать. Она была женщиной, которая хотела любить и быть любимой. И в этом её стремлении было что-то гораздо более ценное, чем искусно сшитые платья или идеально выговоренные фразы на французском.

Возможно, она и не говорила с тем акцентом, который бы мог очаровать и вызвать восторг у каждого ценителя литературы. Но ведь это был её язык. И что может быть прекрасней, чем попытка найти путь через слова, в которых можно было бы хотя бы немного выразить душу? Пусть он и смеялся, пусть его смех был зловещим и горьким, но он не знал, не хотел знать, что её французский был частью её жизни, частью её быта, и это был её способ дотянуться до чего-то большего, чего-то, что она не могла достать руками. Это был её способ мечтать.

Дом, наряды, стиль жизни, моменты слабости — это был её выбор. Не идеальный, конечно, но сделанный с любовью, с усилием и, главное, с желанием хоть немного осветить этот мир для нас с ней, для меня. И теперь, вспоминая её, я понимаю, как много в ней было для того, чтобы любить. Она была достойной любви, потому что могла любить, несмотря на всё. И, возможно, в этом и заключалась её сила. Слушая воспоминания Гумберта о моей матери, я понимаю, что единственное в чем она была виновата – это в том что любила его.  И за это она поплатилась жизнью

Тот день, когда он впервые увидел меня. Я помню его ярко, до мельчайших деталей. Это было лето, самое обычное лето. Тёплый воздух, насыщенный ароматами свежескошенной травы и цветущих кустов, окутывал всё вокруг. Я сидела на крыльце нашего дома, болтая ногами. Деревянные ступени слегка нагрелись под солнцем, и я чувствовала их тепло сквозь тонкую подошву моих сандалий. На мне были шорты и старая футболка, её цвет уже выцвел от множества стирок. Лёгкие волосы выбивались из косичек и небрежно разметались по плечам, и я то и дело поправляла их, пытаясь сосредоточиться на журнале, который держала
в руках. Там были тесты, гороскопы и советы, как правильно красить ногти. Глупости, которые тогда
казались такими важными.
В голове крутились мысли о подругах, об уроках, о новой пластинке любимой группы, которую я мечтала купить.

Где-то вдалеке слышался гул газонокосилки, лай соседской
собаки и редкий смех детей. Это был самый обычный день, какой только может быть у ребёнка. Я помню, как солнце отражалось от окон и как на горизонте начинали собираться лёгкие облака. Я и не подозревала , что этот день станет началом кошмара.
Когда я впервые увидела его, он вышел с каким-то безучастным видом, словно ему было безразлично, где он оказался. Его взгляд скользнул по мне, и я на секунду почувствовала себя странно, будто что-то липкое коснулось моей кожи. Но я быстро отбросила это чувство. Он для меня был просто взрослым. Одним из многих. Таким же, как учителя в школе или отец моей подруги. Просто мужчина. Я не придала значения тому, как он смотрел на меня, и продолжила сидеть, уткнувшись в свои подростковые заботы.

Я тогда была совсем ребёнком, несмотря на то, что думала, будто стала взрослой. Моё тело было ещё далеким от зрелости. В нём не было ни округлостей, ни той женской мягкости, что приходит с возрастом. Да мое тело было, скорее, детским, с угловатыми плечами и плоской грудью, мальчишескими бедрами, с животом, чуть вздёрнутым, как
у многих, кто только начинает расти. На лице ещё сохранялась детская пухлость, а на лбу иногда появлялись первые подростковые прыщики. Глаза были огромные, в них ещё не было той взрослой тени, что появится позже. Две косички, как символ детства, небрежно падали вдоль шеи. Кто бы мог подумать что такое описание обычного среднестатистического ребёнка, ничем не примечательного , так похожего на многих других детей,  может возбудить такие низменные и мерзкие желания в голове взрослого 36 летнего мужчины. Вот и я не думала об этом. Я даже не подозревала, что он в тот момент, возможно, разглядывает меня,
раскладывая каждую часть моего тела по своим мыслям. Он разбил на мельчайшие фрагменты, каждую трещинку, каждую черточку моего тела, и с каждым из этих фрагментов он в своих мыслях сотворил такое, что не выдержало бы ни одной цензуры, если бы это было сказано дословно.

Сейчас у меня есть дочь. И я
с ужасом думаю, что когда она достигнет двенадцатилетнего возраста, по улице будут свободно гулять такие, как Гумберт. Люди, которые будут разглядывать её, как разглядывали меня в её возрасте, смотреть
с таким же похотливым восторгом. Микроскопически разглядывать ее,  словно тело ребёнка - это просто набор частей, которые можно просто оставить себе и делать с ними что угодно. Мне так страшно что я не смогу её защитить!

Я не знала, что творится в его голове. Не могла знать. Если бы я могла вернуться в тот день, я бы просто спряталась где-нибудь в шкафу, пока этот ужасный человек блуждал по нашему дому. Я сделала бы всё, чтобы он никогда меня не заметил, потому что он бы не остался здесь, если бы не было меня. И если бы я знала, что это будет так, я бы никогда не раскрыла ему своего существования. Но тогда я была всего лишь ребёнком. Ребёнком, который жил в своём мире, полном наивных мечтаний и простых радостей.