Моника

Он смотрел на неё с холодным, почти хирургическим вниманием, и всё, что он мог разглядеть — это тело. Тело, ставшее для него чистой материальной субстанцией, рожденной исключительно для воплощения его грязных фантазий. В его глазах она была не человеком, не индивидуумом с болью и переживаниями, а лишь фигурой, скользящей по границе его собственного мирка, где реальность и желание сливаются в нечто неуловимое и исковерканное.

Моника, как и многие другие девушки, которых он называл «нимфетками», не была для него личностью. Он не видел в ней прошлого, не интересовался её судьбой. Для него не существовало этой сложной ткани её жизни, не было ни боли, ни сожалений. В его восприятии она была просто созданием, сошедшим с его порочного холста. Его осуждение было безжалостно и бескомпромиссно. Он поучал, что такие, как она, «сливаются с грязью» и неизбежно идут по пути падения, становясь теми, кто утрачен, кто проклят собственным существованием. Он, с явным чувством самодовольства, считал её участь неизбежной, как результат её собственной порочности. Такая же участь должна была быть уготовлена и мне. Он верил в это.

Его осуждение было направлено не столько на неё, сколько на саму её природу. Ведь он видел в ней лишь часть схемы, часть того мира, где такие чудовища как он, в своих страстях и страданиях поглощают девушек, обесчещивая их до полной утраты их человеческого начала. Гумберт утверждал, что такие девушки, как я и как она, порой становятся «проститутками», словно это неизбежная судьба для каждой «нимфетки». Но в его словах не было ни грамма правды и сострадания, лишь расчёт и поверхностное осуждение, как будто весь этот процесс был не следствием жестоких обстоятельств, а результатом их собственной падшей сущности.

Он не замечал, что, возможно, жизнь этой девушки была сломана обстоятельствами , о которых он даже не мог себе представить. Он отказывался  осознавать , что её путь мог быть вовсе не выбором, а вынужденной мерой выживания в мире, полном невыносимых реальностей. Что если она была вынуждена платить за кров? Что если она ухаживала за умирающими родными, не имея иного способа зарабатывать? Что если её жизнь была не более чем набором роковых случайностей, с которых она так и не сумела найти выход? Всё это Гумберта не касалось. Его равнодушие было таким же безжизненным, как его гадкая душа, если таковая имеется. Его мир не включал в себя место для сострадания, тем более для понимания. Она была воплощением того, что он хотел видеть, что он требовал. И этот мир, в котором она существовала, не знал ни жалости, ни оправдания.

Как много таких, как она, в этом мире? В мире, где женщины всегда виноваты — виноваты за то, что они существуют, за то, что их тела возбуждают желания. Где все пути женщин, как правило, сужаются до одного — быть использованными и выброшенными, быть доведёнными до предела человеческой сущности и превращёнными в тень, которую Гумберт мог бы принять как свою собственную идею. Но стоит ли осуждать её? Не она ли стала жертвой, не она ли подверглась тем ужасным влияниям, что человек не способен и представить? А что с теми, кто не только не сдерживает себя, но и осознанно разрушает чужие жизни, какая участь уготована таким как Гумберт?