Дорога. Часть 3

Рассвет застал их у старого охотничьего домика, спрятанного в еловых дебрях в паре миль от шоссе. Его нашли почти случайно — Лекси уловила запах плесени, сухой древесины и мышей, выбивавшийся из общего лесного фона. Домик был похож на тот, лесной, из их первой зимы — такие же покосившиеся ставни, такой же скрипучий пол и печь-буржуйка, ржавая и холодная. Только здесь не было вязаных салфеток. Была пустота и следы спешного бегства: опрокинутый стул, рассыпанные на столе патроны 12-го калибра.

Лекси заколотила окна найденными в сарае досками, превратив единственную комнату в подобие склепа. Последнюю щель, сквозь которую пробивался тонкий лезвие света, она завесила грязным армейским одеялом. Полумрак стал абсолютным.

— Уютно, — констатировала Иви, не двигаясь с порога. Её голос в тишине прозвучал слишком громко. — Прямо как дома. Только без той депрессии и с новыми спецэффектами.

Она имела в виду зуд. Тот самый, физический зуд где-то под кожей, который возникал при мысли о солнце за стенами. И гул в костях — низкочастотное напоминание о том, что её биологические часы теперь сломаны, а мир за стенами живёт по чужим, недосягаемым ритмам.

Лекси, расстилая спальники у холодной печки, фыркнула. Звук был почти весёлым.

— Дорогая, это наши первые каникулы. Относись проще. Двенадцать часов наедине. Никаких щелкунов, мародёров и ФЕДРА. Только тишина, я и твой неконтролируемый эмоциональный шторм. Мечта.

Иви не ответила. Она стояла и слушала, как её собственные чувства грохочут внутри, словно камни в стиральной машине. Запах Лекси здесь, в замкнутом пространстве, был невыносимо концентрированным. Он сводил с ума. Каждая клетка тела разрывалась между импульсами: прижать её к этой самой стене и вцепиться зубами в её шею или прижать её к этой же стене и вцепиться губами в её губы, сломав ей всё, что можно сломать от ярости и желания. Оба варианта казались одинаково правильными и чудовищными. Она сжала кулаки, и костяшки побелели.

— Я не вынесу этого, — прошипела она, больше себе, чем ей.

— Вынесешь, — легко парировала Лекси. Она подошла к разваленному буфету, покопала в нём и достала запылённую, полупустую бутылку виски. — Выпьешь для храбрости? Действует кратко, но хоть какое-то отвлечение.

Иви взяла бутылку, сделала глоток. Жидкость обожгла горло, но эйфории не последовало — лишь знакомый, бесполезный жар. Она бросила бутылку в угол.

— Дерьмо.

— Вполне, — согласилась Лекси, усаживаясь на спальник. — Но иногда и дерьмо — роскошь. Так что у нас? Гнев? Жажда? Или уже тоска по свету, которого ты так боялась?

Иви отвернулась, чувствуя, как тепло от виски медленно растекается по жилам, ничего не меняя, но создавая иллюзию контроля.

— Всё сразу, — честно выдавила Иви. Она опустилась на пол напротив, спиной в другой угол. Расстояние между ними было всего три метра, но оно казалось пропастью. — И ненависть. К тебе. За то, что ты так спокойна.

Лекси рассмеялась, но смех был сухим, беззвучным.

— Спокойна? Детка, я за свою долгую жизнь научилась только одному — делать вид. Внутри всё так же бушует.

Она замолчала, её взгляд упёрся в потолок, за которым чудился гул дня.

— Со мной было так же. В начале. После обращения. — Она говорила тихо, как будто слова были хрупкими. — Только не с грибным апокалипсисом. С чумой. И с войнами. И с тем, что человека, которого я обратила, убили на моих глазах.

Воздух в комнате стал гуще. Иви замерла, слушая.

— Его звали Лукас. Он был... идеалистом. Художником. Думал, что вечность — это холст, который можно заполнить красотой. — Голос Лекси был ровным, почти бесстрастным, но в нём слышался лёд вековой боли. — Я думала так же. Мы путешествовали, любили, творили. Пока он не решил, что бессмертие дано нам, чтобы менять мир к лучшему. Ввязался в политику. В ту, самую грязную, человеческую. Его выследили не охотники на вампиров. Его выследили люди. Те, чью власть он хотел пошатнуть. — Она сделала паузу. — Они взяли его днём. В нашем доме. Я спала в подвале. Проснулась от его крика. Выбежала... и успела увидеть, как деревянная балка от карниза проходит ему сквозь грудь. Он даже не успел испугаться. Только удивлённо посмотрел на меня. А потом...

Тишина после этих слов была оглушительной. Иви перестала дышать. Перед глазами встал её собственный сон: Лекси, кол, смерть. Пророчество, корни которого уходили в реальную, старую рану.

— Я не могла отомстить за него. Их было слишком много. Организованных, вооружённых, днём. — Лекси наконец посмотрела на Иви. Её глаза в темноте были двумя бездонными колодцами. — Я могла только бежать. И триста лет носить это внутри. Обещание самой себе: никогда больше. Никогда не позволю чувствам, не позволю любви поставить того, кто мне дорог, под удар. Лучше быть одной. Лучше быть циником. Лучше быть всем, чем пережить это снова.

Она говорила не для оправдания. Она просто выкладывала факты, как выкладывают на стол окровавленное оружие.

— А потом появилась ты. С твоим цинизмом, который был честнее любой моей позы. С твоей болью, в которой я узнавала свою. И с твоей... чудовищной, нелепой, человеческой хрупкостью. Которая делала тебя мишенью в этом мире. Каждый твой кашель, каждая царапина... это был не просто риск. Это был призрак Лукаса. И я подумала... на этот раз всё будет иначе. На этот раз у меня есть сила, есть знание. Я не позволю истории повториться. Даже если для этого придётся стать твоим личным монстром. Даже если ты возненавидишь меня за это на все свои вечные дни.

Иви сидела, окаменев. Вся её буря — гнев, голод, желание — схлынула, затопленная ледяной волной понимания. Она видела не тирана, который навязал ей вечность. Она видела испуганное древнее существо, которое, столкнувшись с призраком старого кошмара, схватило то, что любило, и заточило в броню, не спросив, хочет ли оно там быть.

— Ты боялась меня потерять, — прошептала она, и это не было вопросом.

— До паники, — так же тихо подтвердила Лекси. — Каждую секунду с того момента, как вытащила тебя из того туалета. И когда тот щелкун укусил тебя... это был не просто укус. Это был приговор. Опять. История, бьющая по одним и тем же граблям. Я не отдала бы тебя этой истории ни за что. Даже за твоё прощение.

Иви закрыла глаза. Ненависть никуда не делась. Она была огромной, тяжёлой, справедливой. Но теперь в ней появились трещины, и сквозь них сочилось что-то другое. Не прощение. Нечто более сложное — узнавание. Они были двумя калеками: одна — от вечности, другая — от краткости жизни, и обе — от любви, которая калечила сильнее любого клыка.

— Ты сделала меня вечной, чтобы не потерять, — сказала Иви, открывая глаза. — А я видела сон, что моя вечность тебя убьёт. Мы как два идиота в ловушке, которую сами же и создали.

Лекси тихо фыркнула, и в этом звуке снова пробилась усталая усмешка.

— Похоже на то. Добро пожаловать в брак, заключённый до знакомства.

Она потянулась, костяшки пальцев хрустнули в тишине.

— Так что, — продолжила она, и голос её снова приобрёл знакомые, острые нотки. — Ты можешь продолжать меня ненавидеть. Я этого заслуживаю. Можешь пытаться сбежать, когда мы доберёмся до Мистик-Фоллс. Но знай одно: пока я существую, с тобой не случится то, что случилось с ним. Даже если для этого мне придётся стать тенью на твоей вечности. Даже если твоя вечность закончится для меня колом в сердце. Я этот выбор уже сделала.

Она закончила и замолчала, давая словам осесть в пыльном воздухе дома. Вызов был брошен. Не просьба о прощении, а констатация нового правила игры.

Иви долго смотрела на неё. Буря внутри утихла, сменившись ледяной, кристальной ясностью. Ненависть и любовь не отменили друг друга. Они сплелись в один тугой, болезненный узел, развязать который было невозможно.

— Я всё ещё хочу тебя убить, — сказала она наконец, и в её голосе не было прежней истерики. Была усталая констатация факта.

— Знаю, — так же спокойно ответила Лекси. — Я тоже иногда об этом думаю. Это было бы... решение.

— А ещё я хочу, чтобы ты подошла сюда, — добавила Иви, и голос её дрогнул.

Лекси не задавала вопросов. Она встала и пересекла эти три метра, опустившись на колени перед Иви. Та не двигалась, лишь смотрела снизу вверх на её лицо, выхваченное из мрака слабым отблеском света из-под одеяла.

Иви подняла руку. Пальцы дрожали. Она медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, коснулась щеки Лекси. Кожа была холодной, как мрамор. Живой и мёртвой одновременно.

— Я тебя ненавижу, — прошептала Иви, и в её словах была вся невыносимая тяжесть правды.

— Я знаю, — так же тихо ответила Лекси, наклоняясь, чтобы лбом коснуться её лба. — И я тебя люблю. Достаточно, чтобы принять эту ненависть как данность.

Они так и сидели, в темноте старого дома, в точке,где боль одного накладывалась на рану другого, создавая новую, общую травму.Снаружи, за досками, медленно двигалось солнце, отсчитывая часы до ночи, когдаони снова смогут двинуться в путь — к городу, который обещал если не спасение,то хотя бы передышку. И к будущему, которое было так же темно и неясно, каккомната вокруг них.