Глава 14

***

Тьма подземных казематов столичного дворца королевства Эндигор не просто скрывала очертания предметов: она казалась осязаемой плотью, жирным, холодным пластом, который медленно оседал на легких. Феликс лежал на ледяных камнях пола, прижавшись щекой к сырой крошке.

Каждый вдох отзывался в груди сухим, свистящим хрустом: сломанные ребра при малейшем движении напоминали о кованых сапогах гвардейцев Каллуса.

Левое плечо, выбитое из сустава во время короткой, яростной свалки в коридоре, горело тупой, изнуряющей болью, которая волнами разливалась по всей руке до самых кончиков онемевших пальцев.

Блондин не шевелился. Лесной охотник, привыкший часами выслеживать зверя в глухой чащобе, он умел замирать, превращаясь в часть окружающего пейзажа. Но здесь, в подземелье тронского дворца, его навыки были бесполезны.

В этой абсолютной глухоте, нарушаемой лишь редким, мерным стуком падающих где-то в глубине водяных капель, его разум превратился в пыточную камеру.

Мысли Феликса текли медленно, вязко, возвращаясь к одному и тому же мгновению: багровый отсвет факелов, бледное, перекошенное восторгом лицо Каллуса и этот пронзительный, животный свист, отсекший дорогу к спасению.

«Тварь деревенская...» — эхом отзывался в ушах хриплый голос старшего принца.

Феликс закрыл глаза, хотя разницы между открытыми веками и слепотой подземелья не было никакой. Ему было не жаль себя. Кожаные ремни, пыточные клещи или петля... он знал, на что шел, когда решился переступить черту. Страшно было другое.

Его безупречный, выверенный до секунды план побега, который он строил неделями среди кухонного угара и сажи печей, рухнул из-за одной-единственной слабости. Из-за Азалии.

Зачем он пошёл в то крыло? Зачем поддался сумасшедшему, глупому порыву спасти этого изнеженного, запертого в золотые цепи мальчишку?

Феликс вспомнил тишину старой библиотеки, мягкую полуулыбку младшего принца и то, как его тонкие пальцы бережно держали его за запястье.

Это было наваждение. Яд, который проник под кожу свободного лесного жителя и парализовал его волю. Из-за этого чувства он теперь гнил здесь, а Азалия... Азалия, скорее всего, даже не узнает, почему его грязный раб так и не пришел в ту ночь.

Или, что еще хуже, Каллус уже использует поимку беглеца, чтобы окончательно растоптать младшего брата.

Феликс судорожно сглотнул горькую слюну, смешанную с привкусом крови. Свобода, которая была на расстоянии одного прыжка в седло, теперь казалась лишь глупой сказкой, которую рассказывают детям у костра. Железная петля королевства Эндигор затягивалась на его шее, и темнота вокруг молчаливо ждала своего часа.

***

В малой обеденной зала тронского дворца пахло запеченной дичью, пряными травами и тонким, едва уловимым ароматом дорогого вина. Высокие стрельчатые окна пропускали блеклый свет засыпающего дня, раскрашивая мозаичный пол в тревожные пурпурные тона.

За массивным столом из темного дуба сидели двое.

Принц Азалия держал в руке серебряную вилку, методично и абсолютно спокойно разделяя на волокна кусок белого мяса птицы. Его лицо, обрамленное чёрными как смоль локонами, напоминало безупречную, выточенную из дорогого мрамора маску.

Ни один мускул не дрожал, осанка оставалась идеальной, а взгляд светлых глаз был устремлен исключительно в тарелку. Он умел играть эту роль. Роль слабого, испуганного, декоративного младшего брата, который интересуется лишь старыми фолиантами и цветами в саду.

Это была его броня, его личный план выживания в этом змеином гнезде.
Напротив него сидел Хиккай. Средний принц не притрагивался к еде. Он неторопливо крутил в длинных, ухоженных пальцах хрустальный кубок, наблюдая за тем, как тяжелые капли темно-красного вина лениво стекают по прозрачным стенкам.

— Наш старший брат вернулся на рассвете, — нарушил тишину Хиккай. Его голос звучал обыденно, почти скучающе, но в этой мягкости крылась опасная глубина. — Весьма неожиданно, не находишь? Граничные дела, похоже, решились быстрее, чем предполагали наши советники.

Азалия даже не поднял глаз. Он аккуратно отправил кусочек птицы в рот, прожевал и лишь затем тихо ответил:

— Каллус всегда приходит тогда, когда считает нужным. Его воля — закон для этого замка, даже пока отец жив.

— О да, его воля... — Хиккай тонко, едва заметно улыбнулся, пригубив вино. — И первое, с чего он начал свое возвращение — это наведение порядка среди челяди. Представляешь, мой дорогой Азалия, ночью в южных галереях поймали беглого раба. Какая-то грязная тварь, которую привезли с последней охоты. Кажется, блондин... Сагаз, если я не ошибаюсь.

Серебряная вилка в руке Азалии на долю секунды замерла в воздухе, прежде чем опуститься на тарелку с едва слышным, сухим щелчком.

Внутри младшего принца в этот миг все перевернулось, покрываясь ледяной коркой. Страшный, удушающий гнев, который он так долго и тщательно прятал глубоко в душе, рванулся вверх раскаленной лавой.

Феликс в темнице? Его единственный союзник, его сильное, опасное оружие, его грязный таинственный секрет пойман? Пойман как банальный воришка или трусливый пес, пытавшийся сбежать?

«Идиот» — холодная, расчетливая ярость Азалии была направлена не на Каллуса, а на самого Феликса. — «Дикарь. Я доверился ему, я пустил его в свою постель, я строил партию, в которой он должен был стать моим щитом, а он просто решил сбежать? Струсил?»

Осознание того, что его тщательно выстроенные планы рушатся, а Каллус снова, даже не зная о скрытой игре, победил одним лишь своим внезапным появлением, жгло изнутри. Это было не просто поражение — это было унижение. Каллус снова наступил сапогом на его планы, даже не заметив их.

Азалия медленно поднял глаза на Хиккая, заставляя себя сохранять абсолютное, леденящее спокойствие. Его лицо оставалось невозмутимым.

— Рабы часто бегут, Хиккай. У них нет ума, чтобы понять: из тронского дворца нет выхода, — ровным, безразличным тоном произнес младший принц. — Надеюсь, Каллус избавит замок от его присутствия без лишнего шума. Мне не хотелось бы, чтобы крики из пыточных мешали мне читать.

Хиккай не ответил сразу. Он поставил кубок на стол и подался немного вперед. Его темные, пронзительные глаза сузились, впиваясь в лицо младшего брата с оценивающим, почти хирургическим интересом.

— Без лишнего шума? Возможно, — протянул средний принц, постукивая пальцами по дубовой столешнице. — Но что примечательно... Сагаза поймали не у конюшен. И не у южных ворот. Его скрутили на полпути к восточному крылу. Прямо в переходе, который ведет... к твоим личным покоям, Азалия. Странный маршрут для того, кто мечтает о свободе, ты не находишь? Он словно искал кого-то. Или что-то хотел забрать с собой.

В воздухе между братьями повисло тяжелое, осязаемое напряжение. Азалия почувствовал, как внутри него, за ледяной стеной гнева, начинает расплываться новое, холодное и отчетливое понимание.

Он смотрел на Хиккая: на его расслабленную позу, на эту хищную, сытую полуулыбку человека, который держит в руках все нити.

«Он знает», — мысль скользнула в голове Азалии, как змея в траве.

Это не было случайным разговором.

Хиккай не просто делился сплетнями.

Он знал о Феликсе.

Знал о том, где раб проводил ночи.

Хиккай не побежал к Каллусу, он пришёл сюда, чтобы играть в свою собственную игру, используя Феликса как удавку на шее Азалии.

Младший принц чуть заметно наклонил голову набок, и его светлые глаза на мгновение блеснули сталью, сбрасывая маску испуганного мальчика. Он принял вызов.

Партия, которая казалась проигранной из-за глупости раба, только что стала куда более сложной и опасной. И средний принц, сидящий напротив, был тем, кого Азалия теперь твердо вознамерился использовать, чтобы вбить гвоздь в крышку гроба их старшего брата, или своего собственного.

— Чего ты хочешь, Хиккай?

Вопрос Азалии повис в пространстве залы, тяжелый и прямой, как обнаженный клинок. Младший принц больше не прятался за фарфоровым безразличием, но его голос оставался тихим, лишенным паники. Он смотрел на среднего брата в упор, фиксируя каждое мимолетное движение его ресниц, каждый вдох.

Хиккай не выказал ни капли удивления. Напротив, его полуулыбка стала чуть шире, обнажая кончики ровных зубов. Он медленно откинулся на спинку резного стула, словно смакуя момент, когда маски наконец были сброшены.

— Чего я хочу? — эхом повторил средний принц, делая вид, что обдумывает ответ. — Как прозаично, Азалия. Ты сразу переходишь к торговле. А ведь я лишь указал на досадную топографическую ошибку твоего... слуги.

— Ошибки совершают дураки, Хиккай. Мы оба знаем, что Феликс Сагаз — не дурак, — Азалия аккуратно отложил вилку. Звук серебра о фарфор прозвучал как погребальный звон по их былому притворству. — И раз уж ты пришел с этим ко мне, а не к Каллусу, у тебя есть цена. Называй ее. Каллус не должен узнать, для чего охотник шел в мое крыло.

Хиккай плавно покачал головой, и в его темных глазах на миг промелькнуло разочарование, смешанное с искренним восхищением.

— Ты недооцениваешь меня, младший брат. И, что гораздо опаснее, ты недооцениваешь Каллуса. Думаешь, наш старший брат слеп? Его гвардейцы перерыли вещи раба. Под его матрасом на кухне нашли нехитрый запас сухарей, а под рубахой парня кухонный нож. Каллусу не нужно быть гением, чтобы понять: раб бежал. А то, что его поймали возле твоих покоев... Каллус считает, что дикарь просто хотел напоследок перерезать горло своему изнеженному хозяину из мести за рабство. Или украсть что-то ценное.

Азалия внутренне замер. Ледяная корка, сковавшая его сердце, на секунду дала трещину, пропуская укол острой, неожиданной эмоции.

«Он шел не для того, чтобы сбежать от меня», — догадался младший принц, и эта мысль обожгла его почище ярости. — «Нож... Лепешки... Он шел, чтобы забрать меня с собой. Идиот. Гордый, благородный идиот».

Гнев на Феликса мгновенно сменился глухим разочарованием в собственной оценке. Охотник не трусил. Он совершил куда более страшную глупость... он проявил человечность там, где выживали только хищники. И эта человечность его погубила.

— Значит, Каллус уверен, что Сагаз шел убить меня? — Азалия поднял бровь, искусно возвращая лицу выражение легкой брезгливости. — Что ж, в таком случае мне повезло, что гвардия сработала быстро.

— Каллус уверен в этом только потому, что я помог ему прийти к этой мысли, — мягко перебил его Хиккай. Он подался вперед, опираясь локтями о стол, и его голос опустился до конфиденциального шепота. — Я лично побеседовал со стражей до того, как они составили рапорт. Я убедил Каллуса, что устраивать допрос с пристрастием прямо сейчас... ниже его достоинства. Король угасает, Азалия. Лекари дают отцу от силы двое суток. Каллусу сейчас не до беглых кухонных рабов, его мысли заняты коронацией. Сагаза просто заперли в самой глубокой камере и оставили гнить до тех пор, пока у старшего брата не появится свободный час для личной расправы.

Азалия молчал, анализируя каждое слово.

В его голове, привыкшей к сложным стратегическим построениям, стремительно перестраивались фигуры.

Хиккай вел свою партию. Он не сдал Феликса Каллусу, потому что живой раб в камере, о связи которого с Азалией знает только Хиккай — это идеальный рычаг давления. Козырь, который можно выложить в любой удобный момент.

— Ты спас его от немедленной пытки, — констатировал Азалия, прищурившись. — Зачем, Хиккай? Каков твой интерес в том, чтобы этот раб дышал лишние пару дней?

Средний принц посмотрел на свои безупречные ногти, затем снова перевел взгляд на брата. В его глазах больше не было теплоты — только холодный, расчетливый блеск.

— Я хочу того же, чего хочешь и ты, Азалия. Я хочу, чтобы Каллус никогда не надел корону Эндигора. Королевство не переживет его правления. Он безумен, он зальет Трон кровью. Но чтобы свалить колосса, нужен правильный рычаг. Твой охотник... он силен. Я видел, как он отделал троих гвардейцев в одиночку, прежде чем его оглушили. Такой клинок может пригодиться, когда начнется хаос.

— Ты хочешь использовать его, — Азалия едва заметно усмехнулся. — И хочешь, чтобы я заставил его подчиняться тебе.

— Я хочу, чтобы ты помнил, кто держит ключ от его камеры, — Хиккай медленно поднялся из-за стола, поправляя складки своего роскошного кафтана. — Каллус считает часы до смерти отца. У нас мало времени. Завтра вечером я устрою так, что охрана у нижних казематов сменится на моих людей. Ты сможешь спуститься к своему... защитнику. Приведи его в чувство, Азалия. Объясни ему, что его жизнь принадлежит не ему, а нашей общей цели. Если он попытается дернуться — Каллус узнает правду в ту же секунду. И тогда вы оба закончите на плахе.

Хиккай отвесил тонкий, почтительный поклон, издевательский в своей безупречности, и направился к выходу из залы. У самых дверей он остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— Приятного аппетита, Азалия. И постарайся не спать этой ночью. Воздух в Троне становится слишком холодным.

Когда тяжелые двери за средним принцем закрылись, Азалия остался один. Еда на тарелке окончательно остыла, подернувшись тонкой пленкой жира.

Младший принц медленно сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

Партия перешла в эндшпиль. Хиккай думал, что поймал его на крючок. Он думал, что Азалия сломается, испугавшись за жизнь раба или за собственную шкуру. Но средний брат совершил одну критическую ошибку: он не понимал, что Азалия готов был пожертвовать любой фигурой на доске, даже Феликсом, даже самим собой... ради того, чтобы стереть с лица земли всю их проклятую семью.

«Завтра», подумал Азалия, глядя на темнеющее окно. — «Завтра я спущусь в этот ад. И мы посмотрим, кто из нас окажется пешкой и в чьей именно игре».