Глава 12

***

В коридорах дворца всегда пахло старым камнем, пролитым вином и застарелым страхом. Но в покоях принца Хиккая этот запах перекрывался тяжелым, приторным ароматом сгорающих благовоний, привезенных из восточных колоний, и тонким шлейфом дорогого масла для тела.

Хиккай стоял у огромного ростового зеркала в тяжелой позолоченной раме, пока две рабыни с опущенными глазами затягивали на его талии широкий парчовый пояс.

Он окинул себя холодным, оценивающим взглядом. Высокий, статный, с безупречной осанкой и жестким разлетом темных бровей, Хиккай выглядел как истинный правитель, которым ему, возможно, никогда не суждено было стать.

Будучи средним сыном, он оказался зажат в невыносимые тиски: над ним мертвым грузом давил принц Каллус - старший брат, жестокий, безумный тиран и законный наследник престола, а под ним были младшие братья, от которых тоже нельзя было ждать ничего хорошего.

С самого раннего детства Хиккай знал, что значит бороться за свое место. В то время как Каллусу трон принадлежал по праву рождения (по крайней мере, именно так думал Каллус), Хиккаю приходилось выгрызать каждую крупицу отцовского признания.

Его ломали требованиями соответствовать идеалу, чтобы в случае чего он мог заменить старшего брата. Пока младшие могли позволить себе роскошь детских игр или, как Азалия, прятаться за юбками матери, Хиккай проводил юность среди древних фолиантов по военной стратегии, сухих отчетов о казначейских сборах и бесконечных тренировок на мечах до кровавых мозолей.

Мало кто знал, но у этого холодного и порывистого мужчины с юности было одно тайное, почти постыдное для воина увлечение. Хиккай страстно, до дрожи в пальцах любил архитектуру и черчение. В те редкие часы, когда строгие наставники оставляли его в покое, он запирался в своем кабинете, расстилал на столе огромные листы пергамента и часами проектировал идеальные города, величественные мосты и неприступные крепости. В этих линиях, подчиненных строгой логике, симметрии и законам математики, он находил то, чего был лишен в реальности: абсолютный контроль.

На бумаге его мир не рушился, там не было безумия Каллуса, не было удушающих стен этого проклятого дворца. Но эти чертежи так и оставались лишь мертвыми линиями: отец, случайно увидев одно из творений сына, молча сжег пергамент в камине, сухо отрезав, что «короли не строят дома руками, они повелевают теми, кто их строит». С тех пор Хиккай чертил только в своей голове.

Его порой откровенно жестокий нрав, о котором шептались слуги, был лишь защитной реакцией. Хиккай смертельно устал. Устал держать все в себе, устал балансировать между безумным старшим братом и необходимостью сохранять лицо.

Его недавняя бурная ссора в большом зале с Эндигором была лишь слабой вспышкой того вулкана, что бурлил внутри. Братья понятия не имели, насколько ему сложно все эти годы тащить на себе груз ответственности за судьбу королевства, пока Каллус творит свои извращенные бесчинства, медленно уничтожая репутацию династии.

И, конечно же, был его гарем.

Для остального двора личные покои Хиккая казались оплотом разврата и немыслимой роскоши, но для самого принца это место было огромным, живым театром. В его гареме содержалось более двух десятков наложниц, собранных со всех уголков континента: гибкие южанки с кожей цвета темного меда, тонкие золотоволосые девушки из северных земель, молчаливые рабыни с востока. Хиккай содержал их в идеальных условиях, осыпал шелками и драгоценностями, но его отношение к ним было специфическим.

Хиккай не искал в гареме любви или плотского утешения, для этого он был слишком брезглив и эмоционально выжжен. Коллекционирование живых игрушек было для него очередным способом доказать самому себе собственную власть, которую у него постоянно оспаривал факт существования Каллуса. Ему нравилось наблюдать, как эти красивые, утонченные создания борются за его мимолетный взгляд, как они плетут мелкие интриги ради того, чтобы провести с ним ночь.

В постели Хиккай был хладнокровен и требователен: он любил подчинение, любил видеть страх, смешанный с восхищением, в глазах своих фаворитов. Это пьянило его, заглушая внутренний голос, который шептал, что во дворце Эндигора сам Хиккай точно такой же пленник, запертый в золотой клетке чужих амбиций и законов престолонаследия.

Отогнав рабыню, которая пыталась поправить воротник его одежд, Хиккай резко повернулся к окну, выходящему на внутренний двор. Взгляд его темных глаз зацепился за блондинистую макушку раба, который спешно шел в крыло младшего принца Азалии следом за ним же.

Хиккай прищурился. В последнее время в замке витал едва уловимый, но отчетливый запах надвигающейся грозы. Атмосфера становилась слишком душной, а за спиной то и дело мелькали подозрительные тени. Хиккай не знал, что именно происходит в покоях его «запуганного» младшего брата, и уж тем более не догадывался, что Азалия мастерски играет роль невинной жертвы.

Но звериное чутье, выработанное годами выживания под боком у Каллуса, твердило среднему принцу: во дворце что-то намечается. Что-то здесь было нечисто. Появление этого сильного, угрюмого лесного раба рядом с Азалией, странные перешептывания слуг, общее напряжение... все это складывалось в пазл, детали которого Хиккай пока не мог разобрать.

Усмехнувшись своим мыслям, Хиккай постучал пальцами по рукояти меча. Если кто-то во дворце решил начать свою собственную, тайную игру за его спиной, то ему придется очень постараться, чтобы средний принц не перевернул эту доску вместе со всеми фигурами.

Воспоминание о недавнем настойчиво всплыло в памяти, заставив Хиккая нахмуриться еще сильнее. Накануне, проходя мимо старой замковой библиотеки: места обычно заброшенного и пыльного, куда редко заглядывала королевская челядь, он краем глаза заметил приоткрытую тяжелую дверь.

В полумраке среди высоких книжных стеллажей уединились двое: его младший брат Азалия и этот самый новоявленный блондин-раб. Они сидели непозволительно близко, склонившись над какой-то книгой, и Азалия что-то тихо, с мягкой полуулыбкой объяснял лесному дикарю, бережно придерживая его за запястье.

Тогда Хиккай лишь брезгливо фыркнул про себя, списав это на очередную причуду изнеженного младшего брата, вздумавшего поиграть в благотворительность и обучить грамоте дворовую грязь.

Но сейчас, видя, как этот же раб уверенным шагом направляется прямиком в жилое крыло Азалии, Хиккай почувствовал, как в нём просыпается охотничий азарт. В Эндигоре ничего не происходило просто так. Принц Каллус только вчера на рассвете покинул столицу, и не успел след его лошадей остыть на тракте, как младший принц уже принимает у себя чужака? Нет, это требовало личного прояснения.

Жестом приказав рабыням удалиться, Хиккай накинул на плечи глубокий темный плащ, скрывающий богатую вышивку кафтана, и бесшумной походкой хищника направился вслед за рабом.

Он шел по параллельным галереям, срезая путь через переходы для прислуги, которые знал до последнего кирпича благодаря своей фотографической памяти и детской любви к планам замка.

Вскоре Хиккай оказался в коридоре, ведущем к личным покоям Азалии. Здесь было безлюдно и тихо. Средний принц скользнул в глубокую, зашторенную гобеленом нишу напротив массивных дубовых дверей брата. Усевшись в тени, он замер, превратившись в безмолвное изваяние. Время тянулось медленно, но Хиккай умел ждать. Из-за дверей доносились лишь приглушенные, неразборчивые звуки, сменявшиеся долгой, глухой тишиной.

Прошло больше часа, прежде чем засов на двери Азалии с сухим щелчком сдвинулся.

Хиккай подался вперед, затаив дыхание и внимательно впиваясь взглядом в открывшийся проем. Оттуда, едва не споткнувшись о порог, торопливо вышел раб. Дверь за ним мгновенно захлопнулась, отсекая тихий, едва различимый всхлип, донёсшийся из глубины спальни.

Внешний вид блондина говорил сам за себя, и говорил слишком громко для того, кто просто выполнял обязанности слуги.

Феликс Сагаз выглядел так, словно его только что выдернули из эпицентра бури: рубаха из грубого холста была натянута в спешке, пара верхних пуговиц отсутствовала, обнажая мощную шею и кусок тяжело вздымающейся груди, на которой виднелись свежие, влажно блестящие капли пота. Один рукав был небрежно закатан, а ворот перекошен, открывая покрасневшую кожу. Кожаные штаны сидели неровно, ремень был застегнут наспех, явно на не ту дырку, из-за чего складки ткани топорщились на бедрах.

Но больше всего Хиккая поразило лицо раба. Мужчина, который еще вчера казался угрюмым, несгибаемым медведем, способным задушить голыми руками, сейчас выглядел полностью растерянным, опустошенным и раздавленным. Его светлые волосы были дико растрепаны, пряди липли ко лбу от испарины, а губы, припухшие, искусанные до крови, нервно подрагивали.

Сагаз судорожно сглотнул, бросив на запертую дверь дикий, полный жгучего стыда и скрытого страдания взгляд, после чего рваными, размашистыми шагами бросился прочь по коридору, на ходу пытаясь заправить подол рубахи.

Хиккай проводил его взглядом до самого поворота, не шевелясь в своем укрытии. Из его груди вырвался тихий, свистящий выдох.

Ошибки быть не могло. Как человек, содержащий гарем и прекрасно знающий все анатомические и поведенческие последствия плотских утех, Хиккай мгновенно и безошибочно считал все маркеры.

Запах сандалового масла Азалии, смешавшийся с едким потом раба, этот лихорадочный беспорядок в одежде, характерная припухлость губ и, главное, эта специфическая, тяжелая атмосфера пресыщения и стыда, всегда царящая в комнатах после бурного акта.

Между его младшим братом и этим бесправным дикарем только что была полноценная, глубокая интимная связь. Причем связь, судя по всему, обоюдная, пусть и закончившаяся явным разрывом или ссорой, учитывая те рыдания, что доносились из-за двери.

Хиккай медленно вышел из тени гобелена, и на его лице расплылась хищная, торжествующая улыбка. Так вот какая чертовщина здесь намечается.

«Надо же, Азалия... Наш маленький, чистый, неприкосновенный мальчик, к которому Каллус относится как к своей личной священной игрушке, раздвигает ноги перед грязным рабом прямо в королевских покоях», - цинично подумал Хиккай, чувствуя, как внутри закипает азарт.

Это знание было не просто грязным секретом. В руках среднего принца оказался колоссальный, сокрушительный рычаг давления. Если об этом узнает принц Каллус, то от Азалии и его любовника не останется даже мокрого места, старший брат сотрет их в порошок в ту же секунду.

Но Хиккай не собирался бежать к принцу Каллусу. О нет. Эта фигура на доске была слишком ценной, чтобы отдавать ее тирану.

Теперь, когда он знал о тайном грехе младшего брата и уязвимости этого сильного раба, Хиккай мог начать диктовать свои условия. Вопрос был лишь в том, как именно разыграть эту карту, чтобы выжать из ситуации максимум выгоды для себя.

***

Средний принц быстрым, бесшумным шагом вернулся в свои покои. Скинув тёмный плащ на руки безмолвной служанке, он заперся в кабинете. На его рабочем столе лежал чистый пергамент, заготовленный для нового архитектурного наброска, но сейчас Хиккаю не нужны были чертежи дворцов. Он собирался спроектировать нечто куда более грандиозное... падение старшего брата.

Отец, старый король, угасал. С каждым днем его дыхание становилось все слабее, и кончина была делом считанных недель, если не дней. Времени оставалось ничтожно мало.

Хиккай трезво оценивал свои шансы: у него, среднего сына, не было за спиной такой верной и безжалостной армии, как у Каллуса. Азалия и вовсе был бесправен, заперт во дворце на правах беззащитной «принцессы», лишенный всяких ресурсов и влияния. Но именно эта слабость младшего брата теперь могла стать идеальным оружием.

Хиккай мерил комнату шагами, и в его голове одна за другой выстраивались идеальные, математически точные линии плана.

Ему не нужно было пачкать руки. Ему нужно было довести Азалию до крайней точки. До того состояния, когда загнанный в угол, изнеженный мальчишка превратится в смертоносную гадюку. Азалия должен сам, своими руками, оборвать жизнь Каллуса. Но как заставить хрупкого, вечно испуганного принца пойти на цареубийство?

Рычагов было два.

Первый - этот дикий блондин, Феликс Сагаз. Хиккай хищно прищурился, вспомнив раздавленный вид раба. Средний принц решил пока не раскрывать карты. Напротив, он тайно ослабит охрану вокруг крыла Азалии, прикажет верным слугам закрывать глаза на ночные перемещения блондина.

Пусть они тонут в своей запретной, грязной страсти. Пусть Феликс станет для Азалии всем. А затем... затем Хиккай найдет способ столкнуть Каллуса и раба лбами.

Когда Каллус вернется и узнает (а Хиккай позаботится, чтобы до него дошли нужные слухи), что его «собственность» осквернена, он обрушит на Азалию всю свою ярость. Защитный инстинкт Азалии сработает на пределе.

Но был и второй рычаг. Самый темный, покрытый многолетней пылью и винными парами секрет их семьи.

Хиккай вспомнил Эндигора. Их брата-пьяницу, который когда-то давно, еще мальчишкой, спал в одной комнате с Азалией. Хиккай всегда задавался вопросом: почему Эндигор в одну ночь превратился в дрожащее, поседевшее ничтожество? Почему он начал лихорадочно красить волосы, сбежал в самые дальние, глухие покои дворца и с тех пор не просыхал, пытаясь залить вином какой-то первородный ужас?

Хиккай, с его аналитическим умом, давно сопоставил даты. Седина Эндигора и его внезапное безумие совпали с той самой ночью, когда загадочно и страшно скончалась мать Азалии.

Эндигор видел, как она умирала. Он знает правду. Он знает, что ее убил Каллус. И этот трусливый алкоголик все эти годы молчал, сгорая от стыда и страха перед старшим монстром.

«Превосходно», - подумал Хиккай, и на его губах заиграла зловещая усмешка.
Все фигуры вставали на свои места. Чертеж ловушки был завершен. Хиккаю оставалось лишь дождаться возвращения Каллуса и аккуратно дернуть за ниточки.

Он заставит Эндигора заговорить. Он вытащит эту пьяную шваль на свет именно тогда, когда напряжение между Каллусом и Азалией достигнет пика.

Когда Азалия узнает, что Каллус - убийца его матери... когда Каллус в припадке бешенства вонзит нож в грудь Эндигора прямо на глазах у младшего брата, чтобы заставить того замолчать навсегда... Вот тогда Азалия сломается. Хрупкая маска слетит, и ничтожный, слабый принц в порыве безумного, кровавого гнева вонзит клинок в горло старшего брата.

А что потом? Хиккай опустился в кресло, перебирая пальцами.

Каллус мертв. Эндигор мертв. Азалия, окровавленный, рыдающий убийца, сошедший с ума от горя и мести, не способный править.

И в этот самый момент, под погребальный звон колоколов по угасающему королю, на сцену выйдет он. Хиккай Каллистар. Единственный разумный, сильный и законный наследник, который «наведет порядок» в истекающем кровью дворце.

«Архитектор» улыбнулся полумраку кабинета. Партия началась.