Глава 8

***

Всё было как в дурном, удушливом бреду: бездыханное, обугленное тело отца, накрытое белоснежной, но уже запыленной гарью тканью; обрывки испорченной огнём одежды, зловеще выглядывающие из-под неё; и то страшное пепелище, что осталось от их уютного дома.

Оказывается, в тот роковой момент Сагаз старший вовсе не находился в кузнице. Он закончил с работой пораньше и отправился домой, видимо, надеясь провести время с сыном. Его безжизненное тело обнаружили среди дымящихся руин: мужчину намертво зажало обрушившейся потолочной крышей.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох...

— Папа, — едва слышно, одними губами пробормотал Феликс, судорожно сжимая кулаки до побеления костяшек. — Папа?..

В один миг он сорвался с места и бросился к телу. Из глаз брызнули горячие слёзы, ослепляя. Лука отчаянно пытался удержать его за подол рубахи, но куда там... сил у невысокого мальчишки не хватило.

Феликс дрожащими, испачканными в саже руками обхватил то, что еще пару часов назад было его грозным, всемогущим отцом. Он уткнулся носом в холодную грудь, так и не решившись откинуть с лица покойного плотную ткань.

— Папа! — лицо десятилетнего мальчишки мгновенно покраснело от прилива крови, а губы судорожно скривились. — Как же так?! Почему?!

Почти сразу Феликс ощутил, как две пары сильных, мозолистых рук бесцеремонно обхватывают его подмышки и грубо пытаются увести в сторону.

Кто-то из взрослых посчитал, что ребенку не стоит видеть весь этот ужас? Было уже слишком поздно. Маленькое детское сердце в этот день разбилось вдребезги, и склеить его не представлялось возможным.

— Папа! Отпустите меня, твари! — зашипел Феликс, извиваясь всем телом и яростно отпихивая от себя тех самых мужчин, что принесли страшную весть. — Я хочу к отцу! — дико зарычал он, барахтаясь в воздухе и беспорядочно пинаясь ногами.

— Малыш, тебе не стоит смотреть... Тише, тише, успокойся, нам очень жаль... — только и мог без конца повторять один из добровольцев, пытаясь удержать бьющегося в истерике ребенка.

«Очень жаль? И это всё? Всё, что вы можете сказать, бездушные уроды?!»

— Я сказал: ОТПУСТИТЕ! — сорванный голос Феликса сорвался на визг, глаза заволокло сплошной пеленой слёз, а рот был готов разразиться самой грязной, неприличной бранью, подслушанной у портовых грузчиков. — Отпустите меня!

Лука, стоявший чуть поодаль, тоже безудержно плакал. Он был смертельно напуган. Испугался покойника, испугался жуткого пожара, который за считанные часы сожрал половину их родного города. Но больше всего его пугал Феликс.

Белокурый мальчик еще никогда в жизни не видел своего лучшего друга в таком диком, невменяемом состоянии. Это было чем-то новым, пугающим и неизведанным.

— Феликс... — тихо, испуганно шептал мальчик, судорожно прикрывая рот ладошкой.

Случайно поймав безумным взглядом лицо белокурого друга, Феликс вдруг совершил резкий рывок и каким-то чудом выкрутился из железной хватки мужчин.

Заплетающимися ногами он подбежал к Луке и с размаху уткнулся носом в его худое плечо. Площадь огласилась его громким, отчаянным воем, больше похожим на крик раненого зверя:

— Лука! Мой папа!.. — Феликс задыхался, повторяя одни и те же слова. — Его нет! Его больше нет!

Лука мгновенно обвил руками шею друга, обнимая его изо всех сил, будто пытаясь защитить от всего мира. Он совершенно не знал, что делать и какие слова находить в таких случаях, но продолжал крепко держать его. Сквозь пелену собственных слёз он смотрел на двух обескураженных мужчин. Постояв пару секунд, те лишь тяжело вздохнули и отправились дальше вдоль разрушенной улицы: искать родственников остальных погибших, тела которых продолжали извлекать из-под завалов.

«И когда только они успели сделать это, если еще двадцать минут назад пламя бушевало по всему городу?» — ворочалась в голове Луки невольная, взрослая мысль.

— Феликс... — Лука аккуратно погладил всхлипывающего друга по вздымающейся груди, а затем нежно, ободряюще поцеловал его в плечо. — Всё будет хорошо, слышишь меня? Всё обязательно наладится. Мы с бабулей теперь всегда будем рядом... Феликс, медвежонок, пожалуйста, приди в себя...

Но Феликс не мог прийти в себя. Он продолжал безудержно плакать, кричать в пустоту и давиться всхлипами, в тысячный раз мысленно прося у отца прощения за то, что в этот страшный день он спасал чужую бабушку, а не собственного папу.

***

Время неумолимо шло вперед, но тупая, серая боль в груди даже не думала утихать. Отца Феликса и других несчастных жертв огненной стихии похоронили на небольшом пригородном кладбище, которое спешно выделили для семей погибших. Ни городские власти, ни выжившие так и не смогли докопаться до истины, как именно начался этот проклятый пожар. Город погрузился в глухой, затяжной траур.

После скромных похорон Феликс и его новая «семья» в лице Луки и его выжившей бабушки погрузили скудные пожитки на телегу и отправились к новому месту жительства. Феликс не проронил ни слова и не стал возражать. Ему стало абсолютно плевать на то, где жить, что делать и кто находится рядом.

Пожилая женщина, проявив мудрость, выбрала для обустройства тихий, мирный дом на краю Корро. Он находился совсем недалеко от того самого погоста, где обрел покой Сагаз старший, чтобы мальчик мог время от времени навещать могилу отца.

С тех пор Феликс изменился до неузнаваемости. На смену веселому, заносчивому мальчишке пришел угрюмый, неестественно серьезный и молчаливый подросток. Лука, как мог, из кожи вон лез, пытаясь сказать что-то дельное, расшевелить, отвлечь друга, но все его детские попытки разбивались о глухую стену безразличия.

В их новом скромном домике было всего две комнатушки: в одной обустроилась бабушка, а вторую отдали мальчишкам. Их простые деревянные кровати стояли всего в метре друг от друга. Разделяла их лишь старая тумбочка, куда Лука бережно складывал свои нехитрые безделушки.

У Феликса после пожара не осталось ровным счетом ничего, поэтому первое время Лука без лишних слов делился с ним своей одеждой. И плевать, что брюки были безбожно коротки, а рубахи трещали по швам на широких плечах Сагаза. Чуть позже бабушка скопила немного денег и прикупила Феликсу несколько новых рубах, крепкие штаны и добротные ботинки. Феликс принял вещи молча, без капли радости в глазах.

Пелена глухого, осязаемого безразличия сковала мальчика, подобно тяжелой болезни. Он практически перестал есть, пил лишь воду, сутками не выходил на улицу и таял на глазах. Если до трагедии Феликс рос крупным, крепким ребенком, то теперь вся одежда, купленная три месяца назад, уныло висела на его осунувшемся теле, как на пугале.

До чего же это, оказывается, жутко, остаться круглой сиротой. Раньше Феликс и близко не мог представить, через что прошел Лука, потерявший родителей в младенчестве. Теперь же он каждую секунду своей жизни отчаянно мечтал вернуть отца обратно: пусть даже тот снова орал бы на него, порол ремнем и был чертовски, несправедливо строгим.

Иногда по ночам Лука тихонько перелезал к нему под одеяло. Он обнимал Феликса со спины, пытался увлечь какой-нибудь дурацкой затеей, звал гулять, но Сагаз лишь молча отворачивался к кирпичной стене и продолжал вариться в собственных мрачных мыслях. Между ними выросла непреодолимая каменная стена.

Так мучительно тянулось время. Прошло целых полгода. Ровно шесть месяцев. Всё это время Лука не сдавался: он изворачивался как мог, придумывал сотни предлогов, чтобы вернуть прежнего друга. Даже предлагал достать его старый лук, пойти в лес и настрелять кроликов, чтобы сдать тушки в местную мясную лавку.

Охота ведь всегда была страстью Феликса, да и лишняя монета в доме не помешала бы. Но ответом ему было лишь гробовое молчание.

Близился одиннадцатый день рождения Феликса. К этой дате Лука готовился с особым, трепетным фанатизмом. Он со слезами на глазах вымолил у бабушки испечь большой медовый торт: тот самый, который Феликс когда-то уплетал за обе щеки. На последние гроши купил скромный подарок, а саму комнату до неузнаваемости украсил бумажными поделками.

За долгие вечера Лука специально научился складывать из листов бумаги причудливые фигурки зверей: они теперь красовались на подоконнике, на тумбочке и даже на полу, выстраиваясь в аккуратную дорожку, ведущую прямиком к выходу из комнаты.

Лука свято верил, что эта сказка сработает. Сидя на краю своей постели, он с замиранием сердца ждал, когда именинник откроет глаза, чтобы громко, во всю глотку прокричать заветное «С днём рождения!» и протянуть сверток.

Ароматный торт уже стоял в центре тумбочки, окруженный стайкой бумажных птиц и зайцев. От волнения Лука сгрыз ногти едва ли не до крови, не в силах унять дрожь.

Наконец Феликс зашевелился. Он медленно сел на постели, вяло потер заспанные глаза и устало, тяжело посмотрел на друга. В его изумрудных глазах по-прежнему читался лишь холод, сквозь который сквозило мертвенное безразличие.

Набрав в легкие побольше воздуха, Лука весело, изо всех сил стараясь скрыть дрожь, пропищал:

— С днём рождения, медвежонок! — он расплылся в самой широкой, искренней улыбке, обнажая свою знаменитую щербинку между зубами.

— Что? — Феликс нахмурил брови, непонимающе глядя на прыгающего вокруг него блондина. — Что здесь происходит?

— У тебя сегодня день рождения, дружище! Неужели ты напрочь забыл? — детский голосок Луки все-таки предательски дрогнул.

Феликс лениво обвел взглядом комнату. Он долго, безжизненно изучал бумажный зоопарк на полу, а затем его взгляд остановился на медовом торте. Вздохнув, он устало потер переносицу и сухо отвернулся к окну:

— Оставь меня в покое, — голос именинника прозвучал настолько буднично и равнодушно, будто ему просто сообщили о погоде. Договорив, он снова повернулся спиной к своему лучшему другу, натягивая одеяло до самого уха.

В это мгновение на лице Луки не отразилось ни одной эмоции. Улыбка мгновенно сползла с его лица, сменившись маской глубокого ошеломления.

Из ослабевших пальцев мальчишки выскочила праздничная коробка: при падении на дощатый пол раздался глухой, тяжелый стук. Губы Луки мелко задрожали. Он совершенно не понимал, что еще нужно сделать, чтобы пробить эту броню.

У него просто закончились силы. Лука сдался. Из его глаз брызнули слезы, и он тихо, жалобно всхлипнул.

На этот тихий звук Феликс, как ни странно, среагировал мгновенно. Он резко развернулся на постели, испуганно и обеспокоенно уставившись на плачущего друга.

— Лука?.. — нерешительно прошептал он.

— Эгоист... — тонкий, сорвавшийся на крик голосок эхом разнесся по маленькому дому. — Какой же ты гребаный эгоист, Сагаз! Ублюдок!

Феликс в шоке распахнул глаза. Он за все годы дружбы ни разу не слышал от этого мягкого, безобидного коротышки ни одного бранного слова.

Нахмурившись, он попытался приподняться:

— Лука, постой, я не...

— Заткнись! Просто заткнись! — яростно перебил его мальчик, размазывая слёзы по щекам. — Ты — самый настоящий эгоист! Полгода... Я целых полгода из кожи вон лез, расшибался в лепешку, чтобы ты просто начал жить как нормальный человек! Мы с бабулей душу в тебя вкладываем, делимся последним, а тебе... тебе на всё и на всех плевать! Ты хоть представляешь, сколько ночей я пальцы в кровь стирал, складывая этих чертовых бумажных животных?! А ты знаешь, сколько часов бабушка, у которой после пожара до сих пор болят ноги, простояла у горячей печи, чтобы испечь тебе этот гребаный торт?! — обида и злость бурным потоком лились из ребенка. — У тебя нет ни малейшего права обесценивать то, что мы делаем! Но тебе же плевать, ты ведь занят только своим горем! Я больше не позволю тебе гадить мне в душу, кусок ты дерьма! Феликс Сагаз, убирайся прочь из нашего дома, если собираешься и дальше вести себя как эгоистичная тварь!

Было очевидно: Лука копил эти слова внутри себя слишком долго. Он до последнего верил, надеялся, что друг оценит, поймет и вернется. Но лимит его ангельского терпения исчерпался.

Сказать, что Феликс был ошарашен — не сказать ничего. Он сидел на кровати, не мигая смотря на белокурого мальчишку своими огромными зелеными глазами.

Слёзы крупными каплями катились по раскрасневшимся щекам Луки, а его губы обиженно кривились. Мальчик был смертельно ранен равнодушием, и, надо признать, вполне заслуженно.

Сагаз медленно сполз с кровати и сделал неуверенный шаг вперед. Он робко протянул руку, желая коснуться плеча друга, но Лука с силой, брезгливо одёрнул локоть.

В этом мире нет ничего, что можно было бы удержать насильно. Из-за своей слепой, эгоистичной скорби Феликс упустил самый важный момент. Он закрылся в своей раковине, лелея собственное несчастье и напрочь забыв, что жизнь вокруг продолжается.

Как же горько и больно было осознавать это сейчас. Понимание пришло слишком поздно, лишь тогда, когда он собственноручно оттолкнул и ранил самого близкого человека на всем белом свете. Того самого мальчишку, ради спасения чьей семьи он когда-то, не задумываясь, бросился в ревущее пламя.

Все эти долгие шесть месяцев Лука протягивал ему руки, а он сознательно их отталкивал. И теперь, когда Феликс наконец оказался готов сделать свой первый шаг навстречу, Лука больше не ждал. Он просто перегорел. И виной этому краху был только один человек... сам Феликс.

***

Поздним вечером, когда дом погрузился в полумрак, Феликс всё-таки решился на отчаянный шаг. Пересиливая внутренний стыд, он бесшумно подошел к кровати друга и аккуратно присел на самый край матраса. Лука лежал неподвижно, повернувшись лицом к бревенчатой стене.

Он демонстративно отказался даже от ужина, не пожелав выходить к столу. И причиной этой тихой войны был никто иной, как сам Феликс. Сколько еще страданий он должен принести тем, кто его любит, чтобы окончательно понять: своим поведением он лишь выжигает всё живое вокруг себя?

Тяжело вздохнув, Феликс отвел взгляд в темноту и робко, едва ощутимо положил широкую ладонь на подрагивающее плечо блондина.

— Лука... мне очень, очень жаль.
Мальчик даже не шелохнулся. Он продолжал упорно молчать, полностью игнорируя чужое присутствие.
— Прости меня. Пожалуйста.

И снова гнетущая, звенящая тишина в ответ.

«Он меня с ума сведет!» — в панике подумал Феликс, но тут же одернул себя, напоминая, что заслужил каждую секунду этого презрения.

— Ну что... что ты хочешь от меня услышать? Скажи мне, — в голосе Феликса послышались отчаянные, просящие нотки.

Он искренне надеялся, что хотя бы на этот вопрос Лука снизойдет до ответа.

Мальчик на секунду замер, а затем медленно, нехотя перевернулся на другой бок, уставившись на Феликса прямым, жгучим взглядом, в котором смешались глубокая обида и затаенная грусть.

— Ты круглый идиот, Феликс Сагаз, — сухо, без тени прежней детской мягкости отрезал он.

Феликс даже не подумал спорить. Он лишь согласно опустил голову. Да, он действительно был на редкость непроходимым идиотом, способным лишь разрушать и ломать всё, к чему прикасались его руки. Осознание этого кололо сердце тысячами иголок. Это было невыносимо больно.

Не говоря больше ни слова, Феликс аккуратно лег на постель напротив друга, поджав губы. Он робко обнял Луку за талию одной рукой, а вторую ладонь плотно прижал к его груди, чувствуя, как под ребрами мальчишки часто и дробно стучит сердце.

Закрыв глаза, Феликс решился выговорить то, что копилось в его душе долгие месяцы:

— Мне так страшно, Лука... Я... я никогда в жизни не думал, что останусь совсем один. Сиротой. Мне каждую ночь хочется, чтобы папа просто взял и воскрес. Чтобы всё это оказалсь сном. У нас с ним были ужасно тяжелые отношения, он вечно был мной недоволен, но я... Я ведь так сильно любил его, Лука...

На его ресницах наконец-то показались крупные, честные капли слёз. Хватка на талии друга судорожно сжалась.

Услышав этот искренний, надрывный монолог, Лука тяжело вздохнул. Его обида медленно, каплей за каплей начала таять. Он приподнялся на локте, нежно обхватил ладонями заплаканное лицо Феликса и невесомо, бережно чмокнул его в самый уголок подрагивающих губ.

— Пожалуйста, только никогда не вздумай винить себя в его смерти, слышишь? — тихо, но твердо произнес Лука, ласково поглаживая Феликса по мокрой щеке большим пальцем. — Ты не один, глупый медвежонок. Ты не должен нести эту страшную ношу в одиночку. У тебя есть мы с бабулей, — мальчик выдавил из себя слабую, но такую родную улыбку с щербинкой.

Феликс ничего не ответил: слова были больше не нужны. Продолжая легонько поглаживать Луку по спине, он зажмурился. Впервые за долгие шесть месяцев ему стало по-настоящему тепло и спокойно. Настолько, что плотина рухнула, и сдерживать разрывающие грудь эмоции больше не имело смысла.

Разрыдавшись в голос и шумно, по-детски всхлипывая, Феликс уткнулся Луке в шею и хрипло прошептал:

— Я люблю тебя.

Лука мягко улыбнулся и еще раз поцеловал его, теперь уже тепло и уверенно, прямо в лоб.

— Я тебя тоже люблю, Феликс. С днём рождения.