Глава 13

***

Тяжелый, жирный пар кухонного очага въедался в поры, мешая дышать. Вокруг стоял оглушительный грохот медных тазов, шипение кипящего масла и крики поваров.

Феликс стоял у массивного, щербатого разделочного стола, покрытого въевшимся соком сырого мяса, монотонно, с тупой яростью отбивая тяжелым обухом кусок жесткой говядины. Русые волосы липли ко лбу, смешиваясь с едким потом, а перед глазами блондина плыли серые круги.

Он тупо смотрел на широкое, тускло поблескивающее лезвие кухонного тесака. Один сильный замах, одно движение, и сталь могла бы оборвать чью-то жизнь. Но пока она лишь крошила волокна плоти.

После той проклятой, перевернувшей всё ночи в спальне Его Высочества мир раскололся надвое. Они с Азалией перестали проводить время вместе. Вся та хрупкая, пугающая близость, что начала прорастать между ними, оборвалась в один миг, оставив после себя лишь выжженное поле, привкус сандалового масла и жгучего стыда на губах. Рутина, которая раньше казалась Феликсу удушающим бременем, теперь стала его единственным, жалким убежищем.

Он буквально сбегал на кухню на самых первых лучах рассвета, когда замок еще спал мертвым сном. Молодой человек добровольно выхватывал работу из рук младших слуг. Помогал грузной тете Мири таскать на спине тяжелые, грубые мешки с мукой, от которых плечи ныли до самого вечера; драл огромные чугунные котлы жесткой щеткой до кровавых мозолей на ладонях.

Феликс брался за самую грязную, неблагодарную работу, которая вообще не входила в его обязанности личного слуги младшего принца: чистил сточные канавы у скотобойни, выгребал золу из раскаленных печей. Ему нужно было занять руки. Нужно было вымотать тело до полного, абсолютного изнеможения, чтобы, рухнув ночью на свою соломенную подстилку, не слышать гудящих, воспаленных мыслей. Но тело привыкало к боли, а разум отказывался засыпать.

В голове раба непрерывно, как проклятое наваждение, как стук капель воды в пыточной камере, крутился один и тот же вопрос: что делать дальше? Жить в этом проклятом дворце, где под каждым гобеленом прячется змея, где каждый шорох кажется шагом убийцы, он не сможет. Не сможет и не захочет. Но самое страшное... Феликс больше не чувствовал себя в безопасности. Ни на секунду. Он постоянно находился в диком, выматывающем, параноидальном размышлении о своей участи.

Он ворочался по ночам, вглядываясь в темноту, и думал о том, как ему быть. К такой жизни в этой золоченой клетке он, свободный житель, не был готов. Феликс привык к бескрайнему небу над головой, к запаху влажной хвои, сырой земли и дикой свободе ветра, который никогда не спрашивает разрешения, куда ему дуть. А здесь... здесь сам воздух казался отравленным, пропитанным чужими тайнами и гнилью. Каждый вдох давался с трудом, словно на грудь парню положили могильную плиту.

Тем более, возвращение принца Каллуса было не за горами. Тень этого монстра незримо присутствовала в каждом углу, в каждом испуганном шепоте слуг, напоминая о том, что время Феликса на исходе. Если старший принц вернется и узнает о том, что произошло между пленным чужаком и его любимой живой игрушкой... Нет, даже думать об этом было равносильно тому, чтобы шагнуть с крепостной стены на острые камни.

«Уходи, Феликс. Беги, пока не поздно», — стучало в висках блондина в такт тяжелым ударам тесака.

Дворцовые стены давили, сужались, превращая коридоры в каменные кишки, готовые переварить его. Но сквозь этот липкий страх парень отчетливо понимал: сейчас его лучшая возможность, которой потом может просто никогда больше не быть.

Старый король угасает в своих покоях, окруженный лекарями, Каллус в отъезде, во дворце нарастает странное, зловещее затишье перед бурей, гвардия расслаблена. Если не сделать шаг сейчас, то его просто казнят при первой же причуде старшего принца или сгноят в сырых подземельях до состояния живого скелета.

Феликс начал планировать. Днями напролет, пока руки автоматически чистили горы гнилого лука, резали овощи или месили тугое тесто, его мозг лихорадочно разрабатывал план побега.

Страх обострил чувства, заставил замечать то, на что раньше раб не обращал внимания. Он продумывал всё до мельчайших, ничтожных деталей. Расписал в своей голове каждую минуту, каждый шаг.
Он по крупицам собирал информацию: выслушивал болтовню подвыпивших стражников на кухне, узнавая точные часы смены караула на южных воротах, подсматривал, где лежат ключи от малых ходов.

Мужчина высчитал время, когда конюхи уходят на ужин, оставляя конюшни полупустыми, и заранее приметил там самую неприметную, коренастую, но невероятно выносливую лошадь, способную без остановки скакать до самой границы лесной чащи. Весь его план был выверен, как чертеж безумного архитектора. В нем не было места случайностям.

***

Наконец, настал этот вечер. Ночь, которую Феликс выбрал для того, чтобы навсегда оборвать эту цепь.

Замковые переходы погрузились в густой сумрак, разрываемый редкими, коптящими факелами. Внутри у молодого человека всё дрожало и ходило ходуном от безумной смеси леденящего страха и дикого, пьянящего предвкушения свободы.

Свобода была так близко, буквально на расстоянии одного решительного шага, одного темного коридора и прыжка в седло. Запах воли уже щекотал ноздри. Но перед тем как окончательно переступить черту, бросив этот каменный склеп позади, и скрыться в спасительной лесной глуши, в его душе шевельнулось то самое нежное, болезненное, удушающее чувство, которое он так долго и безуспешно пытался задушить в себе.

Азалия.

Хрупкий, вечно испуганный мальчик-принц, который в тишине библиотечных стен смотрел на Феликса так, словно тот был единственным живым существом во всем этом мертвом мире. Мальчик, который искал в нем спасение от собственного брата-чудовища.

Идеальный план Феликса дал трещину в самый последний, роковой момент, с треском расколовшись о внезапное, сумасшедшее, граничащее с самоубийством решение: он предложит Азалии бежать вместе с ним.

Мужчина просто не мог оставить принца здесь на растерзание вернувшемуся Каллусу. Это было глупо, это было полным безумием, которое увеличивало риск поимки в стократ.

Беглый раб — это одно, но похищение принца крови... за ними пустят всех лазутчиков королевства. Но сердце Феликса, исстрадавшееся по дому, по теплу, по человечности, просто не позволяло ему поступить иначе. Он спасет его. Они выберутся вместе или сдохнут вместе.

Спрятав под холщовую, пропотевшую рубаху небольшой, остро заточенный кухонный нож и мешочек с сухими лепешками, Феликс бесшумной, крадущейся тенью хищника скользнул в лабиринт коридоров, ведущих к крылу младшего принца.

Сердце колотилось в груди блондина так сильно и часто, что ему казалось, этот стук слышен на всю галерею. Оно билось как пойманная в силки птица. Шаг, еще один. Он прижимался к холодным камням стен при каждом шорохе. Сагаз почти дошел. Какая-то пара поворотов, лестница... и они свободны.

Но столичный дворец королевства Эндигор — это тюрьма, а не за́мок. Он не отпускал своих пленников так просто.

На полпути к покоям Азалии, прямо на стыке двух широких галерей, Феликс внезапно наткнулся на то, чего боялся больше всего на свете. Из-за угла, окутанный багровым светом множества факелов, окруженный тяжелой личной гвардией в черных доспехах, вынырнул принц Каллус. Под сводами коридора раздался тяжелый, металлический грохот кованых сапог.

Старший принц вернулся раньше времени. На целых три дня раньше.

Мир вокруг Феликса словно замер, погрузившись в вязкую, ледяную невесомость. Тяжелый, удушающий страх мгновенно сковал легкие блондина, не давая сделать даже вздоха. Он судорожно попытался отступить назад, слиться с тенью, спрятаться за колонну, но было слишком поздно.

Каллус, высокий, с бледным лицом и ледяным, сквозящим безумием взглядом, мгновенно, с точностью коршуна, зацепился за фигуру охотника. В его глазах не было удивления или растерянности. В них вспыхло сытое, хищное, извращенное удовлетворение, словно он точно знал, где, в какой час и в каком коридоре встретит беглеца. На губах тирана зазмеилась торжествующая улыбка, а в опущенной руке тускло и зловеще блеснула обнаженная сталь клинка.

— Вот ты и попался, деревенская тварь, — его голос, низкий и хриплый, прозвучал под сводами как окончательный, не подлежащий обжалованию смертный приговор.

Не успел Феликс даже до конца осознать случившееся, не успел потянуться к спрятанному под рубахой ножу, как Каллус резко, с животной, пугающей силой вскинул свободную руку к губам и с диким, пронзительным шумом свистнул, подавая знак своим цепным псам.

— Схватить его! Взять раба! — взревел старший принц, и его лицо перекосилось от бешеного восторга. Он указал на Феликса острием меча. — Живым или мертвым, тащите его в темницу!

Гвардейцы с обнаженными мечами, как черная лавина, ринулись на парня со всех сторон, заполняя собой всё пространство коридора. Времени на размышления не осталось, включились охотничьи инстинкты выживания.

Феликс рванулся вперед, уклонился от первого бокового удара, перехватил руку ближнего стражника и с силой впечатал его лицом в каменную стену, услышав хруст ломающегося носа. Увернулся от свистящего клинка второго, сбил с ног третьего, но врагов было слишком много. Это была не честная схватка, парня просто давили числом.

Тяжелый, кованый удар гардой тяжелого меча пришелся Феликсу прямо в левый висок. В глазах мгновенно вспыхнули тысячи ослепительных искр, мир качнулся и перевернулся. Колени подогнулись, потеряв опору, и блондин с тяжелым вздохом рухнул на холодный, грязный каменный пол. Его тут же грубо, навалившись всей массой, скрутили несколько гвардейцев.

Они заламывали руки пленного за спину с такой нечеловеческой силой, что в плечевых суставах раздался сухой, страшный хруст, выбивший из груди хрип боли. Лицо Феликса с силой вжали в холодную дворцовую грязь и пыль.

Каллус медленно подошел ближе. Его сапог остановился в паре дюймов от глаз поверженного раба. Он посмотрел на него сверху вниз, как на раздавленное насекомое, и хрипло, с брезгливым пренебрежением бросил страже, направляя их вглубь темного коридора:

— Бросьте его в самую глубокую темницу. Избавьте меня от его вонючего присутствия, пока я прямо здесь не решил содрать с него кожу лично. У меня есть дела поважнее этой падали.

Окровавленный, с дико гудящей, раскалывающейся от боли головой, едва удерживая ускользающее сознание, Феликс чувствовал, как его, словно мешок с костями, грубо волокут по крутым, сырым каменным ступеням всё ниже и ниже, в самый темный, зловонный ад центрального замка этого проклятого королевства, земля которого была пропитана братской кровью.

Весь его идеальный план свободы, который он так бережно, так отчаянно выстраивал долгими днями, превратился в пепел и прах всего за одну минуту.

Тяжелая, кованая железная дверь темницы с оглушительным, металлическим, погребальным звоном захлопнулась прямо перед его лицом, отсекая последний лучик света и погружая Феликса в абсолютную, холодную и удушающую темноту подземелья.