Глава 9

***

Весна, хмельная юность, бурлящая через край энергия — всё это без остатка олицетворяло Луку. Прошло уже несколько лет с той страшной ночи, когда они в последний раз ворошили пепелище прошлого и говорили об отце Феликса.

Время неумолимо брало своё: друзья возмужали, окончательно превратившись из угловатых, нескладных подростков в прекрасных, видных юношей.

Курносый, вечно растрепанный мальчишка с детской щербинкой меж зубов стал невероятно очаровательным парнем среднего телосложения. Он остался невысоким, но в его движениях появилась кошачья, манящая плавность.

Феликс же возмужал до неузнаваемости: его тело обрело тяжелые, литые мужские формы, широкие плечи развернулись, а на волевом подбородке пробилась жесткая темная щетина. Изумрудный блеск его глаз стал глубже, пронзительнее. Теперь, когда Феликсу исполнилось шестнадцать, а Луке — семнадцать, со стороны казалось, будто именно рослый, суровый Сагаз был старшим в их тандеме, а щуплый, гибкий Лука его младшим подопечным.

— Ты уже всё купил? — с сонной, ленивой улыбкой на губах спросил Лука. Его голос, обычно звонкий, сейчас звучал непривычно бархатисто и хрипло после долгого дневного сна. Он стремительно подбежал к Феликсу, едва не врезавшись в его грудь.

Сагаз лишь молча, сдержанно кивнул и приподнял руку, демонстрируя другу увесистую сумку-сетку, в которой глухо звякнули три бутылки дорогого привозного алкоголя. Феликс совершенно не разбирался в изысканных винах, а потому просто скупил у купцов то, что стоило дороже всего: ему отчаянно, до боли в груди хотелось удивить и порадовать Луку.

Откуда у безродного сироты водились такие деньги? Всё было предельно просто. Феликс полностью, без остатка отдал себя своему давнему увлечению: охота из редкого хобби превратилась в полноценный, тяжелый заработок. Сагаз пропадал в чащах сутками, выслеживая зверя, и теперь его добычи и денег хватало с излишком не только на пропитание, но и на любые прихоти.

— Отлично! Напьемся сегодня до беспамятства и отпразднуем мою помолвку с Бану! — засиял Лука, предвкушающе облизывая свои пухлые, розовые губы.

Феликс судорожно сглотнул и промолчал, намертво заталкивая вглубь себя внезапно вставший поперек горла ком. При одном лишь упоминании имени этой девушки в его душе всё переворачивалось от глухой, ядовитой ревности.

Ему до безумия, до дрожи в коленях хотелось оказаться на её месте, хотя рассудок трезво и жестоко напоминал: это невозможно. Как вообще ему, взрослому парню, охотнику, взбрело в голову подобное? Лука был нормальным. За все годы он ни разу, ни единым словом или намеком не дал повода усомниться в своей ориентации и никогда не проявлял увлечения мужчинами.

Они вместе направились к реке, привычно подстраиваясь под шаг друг друга, и добрались до побережья минут за двадцать. Смеркалось. Феликс только-только вернулся с душного городского рынка, а Лука всё это время сладко отсыпался дома после своего «тайного» ночного свидания с невестой.

Добравшись до уединенного песчаного берега, Феликс сразу занялся делом: привычно орудовал огнивом, разжигая костер из сухих веток. Лука же, устроившись на поваленном бревне, принялся звонко напевать старую, въевшуюся в память песню из известного детского сборника, написанного много лет назад каким-то забытым, гениальным автором. Феликс, слушая этот чистый, хрустальный голос, не выдержал и стал тихонько подпевать, наслаждаясь каждой секундой их уединения.

— Маленький принц... прыг-прыг по лужайкам, прыг-прыг... — Лука вдруг поднялся с бревна и бесшумно, словно тень, подошел к Феликсу со спины. Сагаз в этот момент как раз раздувал пламя среди сухих сучьев. — Маленький принц вернется к обеду, прыг-прыг по лужайкам, прыг-прыг... — ласково, щекотно пролепетал блондин прямо на ухо Феликсу, мягко опустив свою голову на его широкое плечо.

У Феликса перехватило дыхание, а сердце пропустило удар от этой внезапной, невинной близости. — Маленький принц ложится в кровать, баю-бай... Баю-бай... — глухо, с трудом сдерживая дрожь в голосе, продолжил куплет Феликс, чувствуя кожей тепло чужого дыхания. — Завтрашний день недолго ждать, баю-бай... Баю-бай...

— Ах, я так люблю эту песню! Знаешь, я обязательно буду петь её своим будущим детям! — радостно захлопал в ладоши Лука, заметив, что костер наконец разгорелся и взметнул в темнеющее небо первые яркие искры. — Ой, как удачно разжег! Ну всё, садимся пить вино, а потом обязательно искупаемся!

Феликс лишь слабо, немного вымученно улыбнулся. Не выдержав порыва нежности, он крепко обнял друга за талию и вместе с ним, со смехом, плюхнулся на мягкую, пахнущую свежестью майскую траву.

***

— Феликс... а Феликс... А скажи мне, почему... Ну вот почему всё так?.. — Лука уже едва ворочал хмельным языком.

Они сидели у затухающего костра уже несколько часов, и последние тридцать минут с уст блондина слетали лишь бессвязные, обрывочные фразы. Он смеялся невпопад, жестикулировал и хмурил светлые бровки.

«Как можно было так легко, вдрызг опьянеть после трех бутылок на двоих?» — ласково и одновременно обреченно думал Феликс.

Сам Сагаз был почти трезв, хотя выпил ничуть не меньше друга. Его крупный, закаленный лесными переходами организм словно напрочь отказывался поддаваться действию алкоголя, оставляя сознание пугающе чистым.

Тяжело вздохнув, Феликс аккуратно отодвинул пустые стеклянные бутылки в сторону, наклонился к Луке и тихо, увещевающе прошептал ему на самое ухо:

— Пошли домой, медвежонок. Уже глубокая ночь, похолодало.

Но в ответ Феликса ожидал лишь бурный, чисто ребяческий отказ. — Нет! — Лука забавно показал ему розовый кончик языка, смешно сморщил нос и недовольно фыркнул. — Я не хочу домой! Я хочу купаться!

Вскочив на ноги, Лука, пошатываясь, припустил в сторону зеркальной глади реки, на ходу отчаянно пытаясь избавиться от одежды. Он кое-как, путаясь в рукавах, стянул через голову свободную хлопковую рубаху, а затем, с горем пополам и громким смехом, развязал шнуровку на брюках. Он швырял свои вещи куда попало, прямо в прибрежную грязь, пока Феликс на ходу ловил их, пытаясь остановить этот безумный порыв.

«Он же пьян в стельку! Какие, к черту, ночные купания в ледяной воде?!» — мысленно вопил Сагаз, чувствуя, как паника смешивается с чем-то горячим и запретным.

Готовый силой утащить друга от воды, Феликс подбежал к самой кромке реки и вдруг замер как вкопанный, потеряв дар речи. Полностью обнаженный Лука стоял перед ним в лунном свете. Вся его фигура: изящный, безупречный изгиб бледной спины, аккуратные, хрупкие плечи, очерченные серебром ночного светила казалась чем-то неземным, сошедшим со старых полотен.

Повернувшись к Феликсу лицом, Лука лукаво, с хмельным вызовом поманил его пальцем за собой. Он делал медленные, осторожные шаги назад, плавно погружаясь в темную, прохладную воду. В этот миг белокурый юноша был до ужаса похож на мифическую сирену, которая завораживает несчастного моряка, завлекая его в свою коварную, смертельную ловушку.

Проблема заключалась в том, что даже будь Лука самой безжалостной чудовищной сиреной на свете, у Феликса не было ни единого шанса на сопротивление. Он был слабым, безнадежно влюбленным дураком, который больше жизни жаждал просто быть рядом со своим недосягаемым счастьем.

Бросив охапку одежды на сухой песок, Феликс лихорадочно, срывая ногтями пуговицы, разделся сам. Оказавшись в воде, он в пару широких гребков настиг Луку и крепко, властно обхватил его за бёдра, прижимая к себе, чтобы тот, не дай Бог, не оступился и не ушел под воду.

— Ты пьян. Прекрати чудить.

— А ты — зану-у-уда! Ужасный, скучный зануда! — капризно протянул Лука и, звонко рассмеявшись, обвил руками шею Феликса, повисая на нем всем телом.

Сагаз снова привычно поджал губы, но на лице его сама собой расцвела мягкая, бесконечно любящая улыбка.

— Я тоже люблю тебя, — едва слышно прошептал он в ответ на чужую беззлобную ругань.

Он никогда не обижался на эти пьяные подначки: для его изголодавшегося сердца любой звук голоса Луки был усладой.

Каждое мгновение, проведенное вместе, казалось ему величайшим благословением небес. Феликс прижимал к себе свою «сирену» изо всех сил, судорожно, до боли контролируя каждое движение, мало ли, что взбредет в пьяную голову в воде.

— Феликс, ну отпусти-и-и... Пусти, я плавать хочу, пусти!

— Ты хочешь утонуть и доставить мне кучу проблем, маленький ты крысёныш, — без колебаний отрезал охотник, упрямо качнув головой.

Надувшись, Лука совсем близко приблизился к его лицу, пытаясь заглянуть в глаза. Феликс держался из последних сил, как истинный хищник, не выдавая своего страха и бешеного пульса перед лицом опасного зверя. Хотя какой из Луки зверь? Так, домашний ласковый зверек.

— Феликс, ну не будь врединой! Вот почему ты всегда, всегда такой упрямый?! — не унимался Лука, расслабленно поглаживая мокрыми пальцами его напряжённую спину.

— Не будь ты сейчас пьян, завтра сказал бы мне спасибо, — выдохнул Феликс, чувствуя, как самообладание трещит по швам от этих прикосновений. — А сейчас сиди смирно и наслаждайся водичкой сколько влезет. Я тебя не отпущу, даже если небо рухнет на эту землю.

Лука удивленно распахнул глаза, часто и захмелевше хлопая пушистыми ресницами. А затем, капризно выпятив нижнюю губу, он вдруг резко, всем телом навалился на Феликса, обхватив его крепкие мужские бёдра своими ногами.

— Ты такой заботливый... — с пьяной, нежной улыбкой пролепетал Лука, невесомо поглаживая его по плечу. — Но иногда ведёшь себя как полный, законченный идиот.

Внутри Феликса что-то с треском оборвалось. Нахмурившись, поддаваясь какому-то дикому, животному инстинкту, он скользнул пальцами правой руки вниз, опустил ладонь на бедро друга и с силой, до белизны в костях, сжал его мягкую плоть.

Сердце колотилось в грудную клетку как сумасшедшее, а затуманенная близостью голова напрочь отказалась отдавать приказы к отступлению. Феликс больше не мог сдерживаться. Не сейчас. Не тогда, когда его возлюбленный был так близко, такой беззащитный и открытый.

Склонившись к самому лицу Луки, он горячо, с мукой прошептал ему прямо в губы:

— Не женись на ней... Умоляю, не надо...

— А? — Лука глуповато моргнул. Казалось, он не расслышал сквозь шум воды, а может, его заторможенный алкоголем мозг просто отчаянно пытался переварить услышанное. — Что ты сейчас сказал, Фел?

Вместо ответа Феликс, едва слышно застонав от глухого отчаяния, рванулся вперед и накрыл любимые губы своими.

Это был безумный, отчаянный порыв. Он нежно, но настойчиво втягивал чужие губы, вовлекая ничего не понимающего пьяного друга в ненавязчивый, но обжигающе горячий поцелуй. Сминая сладкие, влажные уста Луки, Сагаз намертво зажмурился, вжимая хрупкое тело в себя с такой страшной силой, что блондин едва ли не впечатался в его широкую грудь.

Феликс не понял, что произошло в следующую секунду, но Лука вдруг издал тихий, гортанный стон. Было ли это от боли из-за слишком крепких, тисков-объятий, или от неожиданности самого поцелуя — неизвестно. Но этот звук сорвал с Феликса последние тормоза. Теряя рассудок, он стал целовать его яростнее, глубже, исступленно кусая и лаская чужие губы.

На какое-то сумасшедшее, сладостное мгновение Феликсу показалось, что Лука... отвечает ему. Что его губы податливо раскрываются навстречу. Сердце дико, слепо отказывалось верить, что всё уже потеряно. Он попытается. Один единственный, последний раз.

С трудом, с мясом разрывая этот поцелуй, Феликс отстранился и тяжело, прерывисто задышал, всматриваясь в лицо друга. Но сейчас, в неверном лунном свете, выражение лица Луки было абсолютно нечитаемым. Затуманенные, сонные глаза... Пьян. Вдрызг пьян.

— Ты пьян... Господи, как же ты пьян, — с тяжелым, судорожным вздохом выдохнул Сагаз. Развернув друга к себе спиной и крепко удерживая его за предплечья, он медленно потащил его к берегу. — Всё. Пора домой.

***

Неохотно, сквозь силу открыв глаза утром, Феликс обнаружил, что Лука всё еще мирно спит, уткнувшись носом в его затёкшую руку. Пускай они уже давно выросли из детского возраста, это не отменяло старой, въевшейся привычки: Лука до сих пор обожал спать вместе с ним. Он калачиком сворачивался под боком, крепко прижимался лбом к теплой, надёжной груди Сагаза и сладко, безмятежно сопел, изредка смешно похрапывая.

Солнце уже высоко поднялось над горизонтом, а Феликс всё лежал неподвижно, завороженно глядя на своего белокурого красавца, не в силах отвести взгляд. Аккуратно приложив свободную ладонь к его теплой щеке, он плотно сжал челюсти и зажмурился от подступившей к горлу нежности.

Больше всего на свете ему хотелось прямо сейчас, наплевав на всё, снова прикоснуться к этим губам. И плевать, что утро после попойки всегда пахло паршиво, а в глотке у друга из-за скопившейся за ночь слюны наверняка пересохло. Тяжело вздохнув, Феликс медленно скользнул пальцами от щеки вниз, очертил контур подбородка и мягко опустил ладонь на шею Луки, едва ощутимо нажимая подушечками пальцев на бьющуюся жилку.

— Я люблю тебя, — одними губами, беззвучно выдохнул он.

Лука вдруг смешно зажмурился. Светлые брови в один миг страдальчески сошлись на переносице, а губы недовольно скривились. Издав протяжный, мученический стон, блондин резко перевернулся на спину, дугой выгибая позвоночник от пронзившей тело судороги.

— Чёрт... О-о-о-х, моя голова... — жалобно, надрывно простонал Лука, с силой накрывая ладонью лицо и бурча куда-то в потолок. — Мне срочно нужен рассол... Бабушкин рассол... Я сейчас просто сдохну, Фел...

— Скорее я сдохну от того, что ты за ночь отлежал мне всю руку своей тяжелой головой, — слабо, вымученно улыбнулся Феликс.

Он аккуратно привстал на постели, подперев щеку той самой ладонью, которой еще секунду назад ласкал чужую шею.

— Лежи смирно, ты моя официальная подушка, — невозмутимым, хриплым голосом отозвался Лука.

Не открывая глаз, он по-хозяйски закинул на Феликса свою ногу и довольно, тихонько хихикнул. Но улыбка быстро сошла с его лица, сменившись гримасой боли от похмелья.

— А вообще... чёрт, мне действительно надо вставать. Сегодня же важный день. Я должен пойти к отцу Бану и окончательно разобраться со всеми делами по поводу приданого.

Услышав это имя, Феликс мгновенно изменился в лице. Он резко, почти грубо сбросил с себя ногу друга и неожиданно для Луки рывком поднялся с кровати, сразу поворачиваясь к нему спиной, чтобы не выдать бушующий в глазах ураган.

— Почему?

— Что «почему»? — Лука непонимающе, щурясь от яркого света, уставился на широкую спину друга.

— Почему ты делаешь это? — терпение, самообладание и силы Феликса, копившиеся годами, сейчас трещали по швам, находясь на грани опасного взрыва. — Ты... ты действительно любишь её? Ты уверен, что она — та самая? Единственная на всю жизнь?

— Ну... вообще-то да, — Лука удивленно, искренне хмыкнул, приподнимаясь на локтях. — Иначе зачем бы я вообще собирался на ней жениться? — он попытался дружески улыбнуться, тоже поднимаясь с постели и босиком подходя к Феликсу со спины. — А что такое? Почему ты спрашиваешь?

— Ничего, — Феликс тяжело, шумно выдохнул, глядя в окно. — Слушай... а ты вообще помнишь, что вчера было? — едва слышно, с замиранием сердца прошептал он.

Ему было жизненно, смертельно важно узнать, отпечатался ли в памяти Луки хоть какой-то след от их ночного купания, от его отчаянных слов и того сумасшедшего, горячего поцелуя.

— После того, как мы сели у костра и открыли первую бутылку? — наморщил лоб юноша.

— Да. После этого.

Немного поразмыслив и потерев виски, Лука разочарованно вздохнул и выдал короткое, лаконичное:

— Нет. Вообще всё как отрезало. Помню, как открыли, а проснулся уже тут, — он с подозрением прищурился. — А что, я опять творил какую-то дичь? Ты сам-то помнишь?

Феликс сглотнул вставший в горле горький ком и нагло, спасительно солгал, глядя куда угодно, только не в глаза другу:

— Нет... Представляешь, даже для меня это вино оказалось слишком крепким. Видимо, знатно перебрал. Тоже ни черта не помню, всё как в тумане.

— Ну и ладно, меньше позора! — весело отозвался Лука, облегченно хлопнув Феликса по плечу. — Тогда я пошёл собираться, мне еще нужно хоть немного привести себя в божеский вид.

С этими словами он быстрыми шагами покинул комнату, уже через секунду привычно и беззаботно напевая себе под нос ту самую детскую песенку о маленьком принце в коротеньких шортах.

Феликс так и остался стоять посреди комнаты, не в силах пошевелиться. В груди предательски, невыносимо защемило.

Вчерашний поцелуй, который казался ему спасением, на деле лишь жестоко раззадорил его израненную, глубоко несчастную душу. Он обратил все его зыбкие надежды в пепел, подчистую выжрав изнутри. Да и чего он, наивный дурак, ожидал от пьяного вдрызг человека? Лука не запомнил бы этого, даже если бы подсознательно этого хотел.

Поджав дрожащие губы, Феликс бессильно осел обратно на край опустевшей кровати и спрятал лицо в широких, огрубевших от охоты ладонях. По его щеке, прокладывая дорожку сквозь колючую щетину, скатилась одинокая, скупая мужская слеза. Лимит его терпения был исчерпан, а сердце — окончательно и безвозвратно разбито.

Он отпускал Луку. Снова, навсегда и без боя.