Глава 2

В воздухе висела невидимая, но осязаемая тяжесть, сопровождаемая мерзкими ухмылками и переглядываниями. Саня медленно развернулся к Жене всем телом, вытаскивая руки из карманов. На улице поднялся ветер, заставив детскую качель протяжно заскрипеть.
Казалось, прошло куда больше двух секунд, прежде чем первый удар приглушил гробовое молчание и прошёлся Жене в бок. Тот обессиленно рухнул на землю, обхватив руками живот и согнулся пополам от резкой, жгучей боли. Затем последовал пинок, не сильный, больше для вида, но ощутимый, выбивая из парня тихий скулёж.

Женя лежал на льду, весь ослабленный и дрожащий от его же рук, не в состоянии даже вымолвить слова, что, вообщем-то, было бессмысленно. От этого зрелища что-то в груди Сани болезненно сдавило, а к горлу подступила тошнота. Он точно не хотел бить так сильно и не понимал, что повлияло на Женю больше: его болевая чувствительность или собственное неумение контролировать силу. Но подавать вида Саша не мог. Не имел права, в первую очередь, перед ребятами. А во вторую — перед самим собой.

Кто-то засвистел, кто-то даже зааплодировал, явно довольные этой сценой, отчего во всём дворе поднялся гул. Всеобщее веселье, однако, продлилось недолго, потому что из окна третьего этажа раздался женский недовольный голос:

— Чего разорались?! Сейчас милицию вызову!!

Этой угрозы хватило, чтобы толпа подростков торопливо рассосалась. Один из парней на прощание по-дружески стукнул Саню в плечо, бросая короткое:

— Пожалел ты его, конечно, ну ладно.

Но Саша даже не глянул в сторону того, кто это сказал. Он стоял на одном месте, смотря на скрючившуюся фигуру на земле, словно замороженный. Оживлённые голоса больше не отзывались в ушах фоновым шумом, хотя кудрявый всё так же не сдвинулся.

Только после того, как Женя стал медленно приподниматься на руках, шипя от боли, Саша очнулся от кошмара, состоявшего из своих же мыслей.

Белокурый мгновенно подхватил подростка, как по рефлексу поднимая на ноги и уложил его руку на свои плечи, создавая опору. Второй, в свою очередь, совершенно не сопротивлялся, только мутно смотрел перед собой и изредка моргал, пытаясь не потерять сознание и не свалиться повторно. И без того бледное лицо побелело ещё пуще. От этой картины Саню пронзило удушающее чувство вины. При этом выдавить из себя банальное «прости» почему-то было тяжелее, чем побить близкого человека на глазах других.

Осознание этой ужасной правды только усилило спазм в горле.

Весь их недолгий путь провожался звуками тяжёлого дыхания и немыми, невысказанными словами. Женя завернул к своему старому подъезду, но Саня резко отдёрнул его, продолжая настойчиво вести вперёд.

— Эй, куда?.. — слегка охрипшим голосом процедил Женя.

— Ко мне. У меня хоть аптечка есть, сам ты вряд ли что-то сделаешь. Терпеть будешь, как всегда.

Отрицать побитый юноша, конечно, не стал, но и не одобрил идею, продолжая смотреть в упор. Саша узнал этот взгляд.

— Не ссы, дома никого.

Оба хорошо знали, как его родня невыносимо относилась к Жене. И оба отлично знали, как тепло эта семья относилась к тому же Жене, но на пару лет раньше.

Саша отворил входную дверь, пропуская внутрь. Женя ступил вперёд, учуяв в воздухе еле уловимый запах старого деревянного паркета и табака. Здесь, в светлых стенах и витающих пылинках, отдавало теплом и уютом, чего ему так не хватало у себя дома. Когда они были помладше, брюнет часто ходил в гости, поэтому жильё оставалось как никогда знакомым. Длинный ковёр вдоль всего коридора, белые занавески с узором цветов, гудение старого телевизора, небольшие шкафчики из тёмного дерева со стеклянной дверцей и фарфоровым чайным сервизом за ней, подаренный на годовщину родителей - всё это вросло в память о самых беззаботных временах.

— Ты пока иди, я приду, — сказал Саша, указывая на ведущую в свою комнату дверь.

Женя снял косуху и повесил на крючок, скрывшись за дверью. А блондин направился в ванную, искать аптечку.

Когда Саня зашёл в комнату, то обнаружил челкастого на своей кровати, со сложенными у груди руками, откинувшегося на стену позади себя и лениво осматривающегося. После его последнего присутствия конура, как Женя любил называть, слегка изменилась. На стенах красовались постеры и плакаты с популярными рэперами, стол был завален совсем не учебниками, а банками из-под дешёвого пива, мусором и только изредка — тетрадями. Зато вещи как были, так и остались разбросанными в самых разных местах, начиная с привычных валяющихся носков на полу и заканчивая свисающими с карниза шторы штанами.

Саня присел на корточки перед кроватью, кинув аптечку на простынь. Не спрашивая разрешения, он раздвинул Женины руки, расстегнул кофту и приподнял рубашку. На боку ярко контрастировал с бледной кожей фиолетовый синяк, размером с целый кулак. Саша дотронулся до ушиба, отчего Женя неконтролируемо дёрнулся. Видимо, удар действительно был крепче, чем хотелось бы.

Кудрявый начал копаться в аптечке в поисках широкого лейкопластыря. Прокашлявшись, он заговорил, дабы прервать неловкое молчание:

— Кхм... Ну это... Как Новый год собираешься праздновать?

— Никак, - безразлично отозвался Женька.

— Чё? В натуре?

Молчание.

Саша достал запакованный пластырь, порвал упаковку и принялся как можно аккуратнее наклеивать на синяк. Всё это время он избегал смотреть в лицо.

— Я тут думал... Там в другом районе клуб открылся. Дискотека говорят будет. Может вместе пойдём?

— Тебя из-за меня засмеют.

Это прозвучало как факт.

Саша резко поднял взгляд, и в этот раз в его глазах зажёгся хитрый огонёк.

— А мы тебя преобразуем! Чёлку заколишь, я свою одежду дам, тени эти смоешь и всё. Я из тебя человека сделаю, издалека даже не узнают. Насчёт моих не волнуйся, они все с предками праздновать будут.

Снова тишина. Саша, видя, как друг находится в тихом замешательстве, вздохнул.

— Пожалуйста, Жень.

...

— Я скучал.

Это признание, такое короткое и одновременно трогающее, далось Сане с неимоверным трудом. Женя оторвался от своих коленей и уставился на него с чистым изумлением, будто только что услышал что-то поистине невозможное. Но никак не прокомментировал.

— Ладно, сходим, — неожиданно согласился он, и в уголках губ мелькнуло что-то похожее на улыбку, но продлилось это откровение недолго.

Саня, придя в настоящий восторг, вдруг крепко обхватил друга руками, совершенно позабыв про синяк, и сжал до боли в рёбрах. Женя завизжал так громко, что, наверное, было слышно даже у соседей.

— БЛЯТЬ! БОЛЬНО!!!

Саша отскочил, словно обжёгшись, и поспешил оправдаться:

— Да я забыл!

Саша наблюдал, как Женя обматывает шарф вокруг шеи. Его рука неосознанно потянулась к Жениной, пытаясь остановить, и почти дотронулась до пальцев, но в тот же миг лихорадочно отдёрнулась. Саня молча толкнул дверь в подъезд, так и не сказав мелкое, но чересчур тяжёлое для произнесения вслух слово.

Когда тёмная макушка вышла за порог квартиры, напоследок тихо попрощавшись, Саня захлопнул дверь и побрёл на кухню. Там он открыл холодильник, доставая с верхней полки банку пива и щёлкнул железным колечком.

Из коридора послышался звук открытия дверей, а затем недовольное бормотание Кости.
Константин приходился старшим сыном в их семье и был на два года старше Александра. Оба с детства похожи друг на друга, только у Кости волосы прямые и послушные, глаза узкие, а юношеское лицо не награждено пламенными веснушками, похожими на крохотные огоньки, что не скажешь о Саше. Старший был похож на мать, а младшего всегда называли детской копией отца, который, к слову, работал дальнобойщиком и редко проявлялся дома.

Костя прошёл на кухню, незаинтересованно поглядев на брата и облокотился о столешницу, поворачиваясь к окну.

— Кхм... Я когда поднимался, петуха твоего встретил.

— Он не мой, — буркнул Саня, сделав глоток.

— Плевать мне. И на тебя и на него. Смотри, чтоб мамка с батей тебя с ним не увидели.

С этими словами Костя вышел из кухни, оставляя его в одиночестве.
Саша предпочёл бы не слышать и не видеть Костю, но сейчас он был прав. Как бы парень старательно ни делал вид, что его мало волнует мнение опекунов, внутри всё сковывало от страха.

В памяти всё ещё проскакивали фразы: «Это не нормально», — бормотала мать, протирая лицо ладонями. «Ты всё правильно сделал, сынок», — подбадривал отец. Но в тот день он не испытывал ни поддержки, ни гордость за своё деяние. Только унылую подавленность и ощущение, будто он оторвал от себя что-то жизненно важное.

Саша стоял на балконе с сигаретой во рту, зажимая в пальцах зажигалку. Когда он приподнёс её к кончику сигареты, мелкий огонёк с глухим щелчком сверкнул в темноте зимнего вечера, на секунду осветив черты его лица. Со двора доносились детский звонкий смех и шум катившихся по льду санок.

Юноша затянулся, чувствуя, как по груди разливается никотин и весь бред, произошедший за сегодня, медленно выходит из головы, растворяясь в этом коротком удовольствии. Карие глаза устремились на лёгкий снегопад среди темнеющего неба.

Ему нравился снег. Снежинки всегда напоминали о Жене: безупречно красивые и при этом невероятно хрупкие. Именно поэтому зима для Саши стала невыносимой, ведь каждый день напоминал о том первом сентябре. О том, как он в порыве эмоций так жестоко обратился с тем, с кем улыбался по-настоящему. И больше всего — о том, что за всё это время он так и не смог отпустить.

Но мало кто знал, что проблема была далеко не в Жене, не в его дурацкой чёлке или сомнительном прикиде. Проблема была только в нём, в Саше. Глубоко запрятанная и неисправимая.