3.

- Я обратился к частному детективу, - Андреас отложил в сторону книгу и обнял присевшего рядом Алекса, - возможно, ему удастся найти следы Жени. 

Парень ощутимо напрягся под его рукой.

- И что ты будешь делать, когда найдешь его?

- Ничего. Просто скажу «привет», наверное. Спрошу, как его дела. Наверное, у него тоже уже семья, дети... 

- А вдруг ваши чувства... все еще живы?

Мужчина прижал к себе Алекса, легонько чмокнул в висок, немного помолчал. 

- Прошло двадцать лет, солнышко. У нас - у каждого - уже своя жизнь. Первая любовь – это прекрасно, и она не забывается никогда. Но как там говорил один китайский философ? В одну и ту же реку...

- ...дважды не войти, - закончил парень и вздохнул, - просто я боюсь, что ты увидишь его – и я уже не буду тебе нужен. 

- Он – мое прошлое. А ты – настоящее. Кстати, не думал, что ты будешь так переживать из-за дяденьки предпенсионного возраста, - Келлер увернулся от тычка и схватился за телефон, - письмо. Мне пришло письмо. Не бей старика! 

Но сердце и в самом деле скакнуло в горло: теперь каждое электронное письмо вызывало дрожь в кончиках пальцев. 

На самом деле Андреас не знал, что будет, когда детектив найдет Женю. 

Легко было рассуждать о прошлом, о настоящем, о философской реке, но факт оставался фактом: Андреас не знал, что он сделает. Разумом он прекрасно понимал все и про двадцать лет, и про отдельные жизни у каждого, но в душе... в душе он вовсе не был так уверен, что и в самом деле не потеряет голову снова, не полетит к своему мальчику, забыв обо всех этих двадцати годах.

Но правду Алексу знать не стоило. Нет, не потому, что Андреас хотел его обмануть, нет. Просто... просто он сам пока еще не знал результата всей этой игры в «закрытый гештальт». Красивое, модное слово. Его отец говорил проще: начатое нужно доводить до конца. Ёмко, понятно, точно. И никаких гештальтов.

Письмо было от детектива: он уточнял возраст, имя и фамилию отца, дату переезда, описание внешности... по всему выходило, что таких Жень в 1996 году приехало в Израиль аж несколько, и «достопочтенному профессору Келлеру» следовало набраться терпения, получив заверения в усердии и старательности детективных поисков.

Алекс смотрел через плечо на текст письма и хмурился. 

- Ты описываешь мальчика шестнадцати лет, как же они найдут его сейчас, когда ему тридцать шесть? Фамилия Мажбиц вряд ли настолько редкая, что можно ориентироваться только на нее...

- Не знаю, - честно пожал плечами мужчина, - я надеюсь, что они профессионалы. У меня все равно нет больше ничего.

- Ни одной фотографии?

- У меня нет даже МОЕЙ фотографии в шестнадцать лет, - Андреас хмыкнул, - ты забыл? Это было давно. Тогда еще и в помине не было мобильных телефонов с камерами, а фотоаппараты заправлялись пленкой. У меня не было фотоаппарата, поэтому... нет, у меня нет ничего. 

- А у твоих родителей? 

- Ты же знаешь, что я не общался с ними двадцать лет. 

- Может быть, стОит попробовать теперь?

- Зачем?

Алекс растерянно смолк и пожал плечами. Маленький добрый мальчик, выросший в стране, где люди всегда любезны и улыбчивы, он никогда не поймет, как жилось Андрюше Чернову. И вряд ли нужно, чтобы понимал – слишком уж темное и глухое ворочается в душе при воспоминании о детстве.

Странно, но каждый раз, вспоминая Россию и родителей, Андрей помнил только тот ноябрь. Стылый, ветреный, с колючим ветром в лицо и онемевшими от слез щеками. Картинки тепла и света были связаны только с Женей, да и то, как-то очень мимолетно, словно это и не воспоминания вовсе, а когда-то увиденная цветная фотография: золотой лучик солнца, играющий темной волнистой прядкой волос. Светло-коричневые, с искорками, глаза. Улыбка. И запах опавших листьев. Ничего больше не сохранилось – ни воспоминаний о летних днях, которых должно было быть много – ведь прожил же Андрей как-то целых шестнадцать лет! Ни праздников, ни школьных будней... все покрылось слоем пыли, потускнело и растаяло. Осталась только цветная фотография улыбки с запахом осеннего парка, и – ноябрь, от которого моментально смерзалось все внутри, как от новокаина. Андрей гнал от себя этот ноябрь, и мысль о том, что можно захотеть снова вернуться туда, в тот город, к родителям, пройти по тем же улицам и увидеть тот же вокзал, приводила его в ужас. Никогда больше, никогда, повторял он про себя. И Алекс, его нежный, сказочный Алекс, не должен падать вместе с ним в ту холодную бездну. Пусть он лучше не понимает, пусть удивляется – но никогда не узнает, что такое ноябрьская морозная  хмарь.

Они теперь каждый вечер сидели, уложив спать детей, на диване в обнимку, и просто молчали. Им было просто хорошо. Тепло. Они каждый спасались от своих демонов: Алекс больше не ощущал себя одиноким, брошенным ребенком, а Андреас – никому не нужной игрушкой, годной только для недолгих развлечений. 

Служба опеки перестала беспокоить их визитами, и это было даже смешно: именно тогда, когда они перестали прилежно играть роли, и стали настоящей семьей – именно в этот момент и прекратились изматывающие обыски и контроль. Теперь можно было не думать о том, вместе ли стоят их зубные щетки и смята ли вторая подушка на кровати: теперь все было по-настоящему, но это больше не волновало государственные структуры. Чиновники устали проверять образцовую семью профессора, студента, двоих детей и собаки. 

Этот бой, кажется,  был выигран.

***

Письмо пришло в воскресенье, после обеда. Продравшись сквозь кружева уверений в почтении и прочая, прочая, «многоуважаемый профессор Келлер» загрузил присланный скан документа на иврите и нотариально заверенный перевод на немецкий язык. Незнакомые буквы, похожие на пляшущих червячков, расползались перед глазами, и Андреас почему-то боялся листнуть страницу вниз, туда, где червячки превращались в знакомые ему слова. Он смотрел на скан бланка, с какой-то официальной печатью (все те же непонятные червячки!), с витиеватыми символами формуляра, и видел дату – единственное, что вместилось в экран от следующей, немецкой, страницы: сентябрь 1998 года.  

21 сентября 1998 года.

Не дата рождения.

Не дата переезда.

21 сентября 1998 года.

С силами он собрался только через несколько минут: выхватил губами кусочек воздуха, шевельнул почему-то замерзшим – в июле! – пальцем. Листнул.

"Палестинская автономия... военная операция... Южный Ливан... военнослужащий...»

Слова сливались в один липкий комок, и застревали в горле.  

Я опоздал, снова подумал он, сглатывая этот мерзкий комок, я опоздал. Я мог бы успеть. Тогда, сразу после моей больницы, в марте 1998, если бы я поехал его искать – я бы успел. Успел увидеть его, успел обнять. Возможно, что-то изменилось бы. Но я тогда не смог. А теперь не смогу уже никогда.

Еще десять минут назад он был для меня живым, мой мальчик с солнечными искорками в глазах. Пока я листал этот скан, он еще был для меня жив.

Андреас остановившимися глазами смотрел на отсканированную фотографию из личного дела: все тот же худенький мальчик, точно такой, каким помнил его Андрей, даже волнистая прядка так же выбивается из-за уха. Его мальчик. Его Женя. 

- Он и в самом деле очень похож на меня, - тихо сказал Алекс, незаметно возникший рядом. Андреас уткнулся ему в грудь и беззвучно заплакал.

Раз-два-три-четыре-пять, я иду тебя искать... 

Раз-два-три-четыре-пять... 

...нашел.