2.

Собаку  назвали Брамс. Это был овчарочий подросток с любопытной и хитрой физиономией, который первым выглянул из вольера в собачьем приюте. 

Поехать за собакой в приют предложил Алекс: он так красочно расписал детям бездомных бедняг, потерявших веру в то, что их кто-то возьмет домой и полюбит, что те не колебались ни секунды, моментально забыв все свои споры относительно породы. 

- Конечно, надо спасти кого-нибудь оттуда, -  прижимал руки к груди Макс, - и какая разница, какой он породы? Он все равно будет наш, любимый! 

Миа молча кивала, одной рукой натягивая сандалик, второй  пихая в рюкзак недавно купленный поводок.

Профессор улыбался.

И они поехали. 

Приют находился в пригороде, но дети были готовы ехать хоть сутки, лишь бы добраться до своей собачьей мечты. 

И этот хитрый глаз, появившийся из-за вольера, их сразу покорил.

- Давайте назовем его Моцарт? – горя глазами, бегал вокруг повизгивающего от счастья щенка мальчик, - смотрите, какой он музыкальный!

Миа молча кивала, обнимая щенка за шею и рискуя придушить от полноты чувств.  

- Он слишком бойкий для Моцарта, уж скорее Брамс, - возражал Алекс, пытаясь спасти собаку от удушья.

Андреас получал инструкции от хозяина приюта: сколько раз и чем кормить, как гулять, как приучать слушаться новых хозяев... Порода оказалась помесью немецкой овчарки с кем-то неопознанным, шести месяцев от роду; щенок был уже научен давать лапу, сидеть, лежать и смирно ходить рядом. 

- Нам больше ничего и не надо, - уверял Андреас хозяина, - у нас свой дом, и дети будут с ним просто бегать во дворе и по саду, выставки нам не нужны...

Дети не отлипали от щенка, наглядно демонстрируя, что бегать щенку вообще не придется – только если волоча за собой сразу обоих обнимающих. Миа цепляла поводок, Макс спорил, что она делает это неправильно и исподтишка пихался, Алекс пытался их помирить и незаметно стащить опасно намотавшийся вокруг собачьей шеи поводок... Келлер смотрел на всю эту суету, и в душе у него разливалось какое-то бесконечно теплое и щемящее счастье. Все это было теперь его реальностью. Его жизнью, его буднями.  И он  готов был теперь на что угодно, лишь бы эти будни продолжались как можно дольше. 

Вся его жизнь теперь, каждый ее день, каждый ее час, казались ему сказкой.  Ему нравилось совершенно все. Его не смущали кровавые поединки со службой опеки, из которых они пока выходили победителями; его не смущали неловкие вопросы учителей и директора в школе, куда они пришли записывать Мию; его не смущала постоянная обязанность быть готовым к визитам социальной службы, которые проверяли все подряд: и своевременную оплату счетов, и содержимое холодильника, и книжки, которые читают дети, и даже его собственную спальню – проверяющие почему-то не верили, что брак настоящий, и бесконечно инспектировали количество зубных щеток в их ванной, количество подушек на кровати, содержимое прикроватных тумбочек и шкафа – действительно ли там вещи двоих, а не одного?... да, это было похоже на обыски, но Андреасу было все равно. Он мог выдержать все, что угодно, лишь бы только его оставили в этой сказке. Дали еще немного пожить в ней. Не отбирали...

Вот и сейчас, едва они распаковали новую собачью лежанку и расставили по полкам банки с щенячьими консервами, к ним нагрянули очередные обыскивающие. 

- Мы купили собаку! – радостно поделилась с ними Миа. Щенок при виде незнакомых людей попятился, прижался к ноге девочки  и заворчал.

- Он думает, что вы заберете его обратно в приют, - прокомментировал смелый Макс и чуть потише добавил, - а кому хочется жить в приюте? Никому. 

Проверяющие в количестве одного полицейского и двух пожилых фрау переглянулись и гуськом двинулись по своему обычному маршруту: кухня. Спальня. Комнаты детей. 

Андреас давно перестал остро реагировать на эти проверки, он знал, что ничего предосудительного не найдется – они с Алексом старательно соблюдали все необходимые условия и играли положенные роли, поэтому продолжал возиться с собачьим приданым вместе с детьми. У него было гораздо более важное дело: он учил малышню надевать ошейник на приплясывающего от обилия эмоций щенка.

Наконец, гости ушли. Алекс, сопровождавший их и отвечавший на всех их вопросы по сотому разу, обессиленно рухнул рядом с мужчиной на диван и вытянул ноги.

- Невыносимо, - простонал он, - сколько это будет длиться, как думаешь?

- Не знаю, солнышко. Не принимай все так близко к сердцу. Ты же видишь, что замечаний к нам у них нет, придраться не к чему... расслабься. Рано или поздно им надоест...

- Меня очень смущает, что все это время мы живем в твоем доме, - негромко признался парень, убедившись, что дети, занятые осваивающимся щенком, не слушают их беседу, - а теперь еще и собаку притащили...

- Это наша общая собака, - мотнул головой Андреас, - и моя тоже.

- Но... но ведь мы потом должны будем вернуться к себе обратно! И собака тоже... 

Мужчина молчал, наблюдая за гарцующей по периметру первого этажа компанией из одного собачьего и двух человеческих детей. Алекс осторожно положил руку на плечо Келлера, словно напоминая, что все еще находится рядом. 

- Я каждый день живу с ощущением счастья, - вздохнул мужчина, все так же глядя в сторону, - я впервые в жизни хочу возвращаться домой по вечерам, и впервые в жизни меня радует каждая мелочь. А ты почти каждый день напоминаешь мне, что тебя тяготит мой дом и мое общество... ты словно бы обесцениваешь мое счастье, солнышко, понимаешь?

Алекс придвинулся поближе и осторожно обнял мужчину, уложив щеку ему на плечо.

- А ты не понимаешь, что для меня тяжело ощущать себя обузой. Меня не тяготит твое общество. Я не хочу обесценивать твое счастье. Но меня тяготят обстоятельства, при которых ты вынужден меня терпеть рядом. Я все время думаю о том, что не узнай ты тогда о моих проблемах, не будь ты таким добрым – ты бы сейчас прекрасно жил один, сам по себе, свободный, без этих всех проблем, без бардака дома, без детей и собак...

- Я не хочу жить без детей и собак, - Андреас повернул голову и уткнулся губами в мягкие волосы парня, - я не хочу свободы, я хочу приходить домой, и видеть там тебя. И детей. 

Алекс молчал, но не отодвигался. Это было впервые – он никогда раньше не осмеливался сам обнимать Келлера, только отвечал на объятия. Сейчас он сидел, обхватив профессора руками за шею, прижавшись к нему и глядя на возню в другом конце комнаты. Андреас слышал его дыхание, чувствовал частый и дробный стук сердца, и изо всех сил старался побороть в себе желание схватить его в охапку и – целовать, целовать, целовать... 

- Я очень хочу тебя обнять, - признался, наконец, мужчина. Голос от напряжения получился немножко хриплым, и сорвался в шепот, - но я все время боюсь, что ты подумаешь...

- Что? – перебил его Алекс, не меняя положения, - Что я могу такого  подумать? 

- Что я пользуюсь ситуацией и к тебе пристаю, - Андреас, наконец, смог сформулировать то, что весь этот месяц его грызло и пожирало изнутри. Сказал – и выдохнул. 

- Ты ни разу не приставал ко мне, - усмехнулся парень, - ты ведешь себя со мной так, будто я – бесполое существо. 

- Ох, дорогой мой, насколько мне было бы легче сдерживаться, если бы ты и правда был бесполым существом... - Андреас усмехнулся и поспешно прикусил язык, но было поздно: он услышал, как заколотилось сердце Алекса, прижатое к его руке. Они по-прежнему не смотрели друг на друга, и оказалось, что так разговаривать намного проще: Андреас боялся встретиться взглядом с теми самыми, Жениными глазами, совсем рядом и так близко. Келлер старательно избегал – весь месяц! – оказываться в такой опасной близости от парня. Он бы сорвался, и бог знает, что сделал бы... Но мужчина держался, держался изо всех сил – он до сих пор боялся даже начинать какие-либо разговоры о личной жизни парня. Он не знал, были ли у Алекса девушки (или парни?), влюблялся ли он вообще... Келлер ничего не знал. Он боялся знать. 

- Прости, - мужчина легонько погладил свободной рукой парня по щеке, - не пугайся.

- Да не пугаюсь я, - как-то отчаянно выдохнул Алекс и вскинул голову, заглядывая Андреасу в глаза, - неужели ты не видишь? Я не пугаюсь! Вся эта ситуация меня связала по рукам и ногам! Если бы не это, я бы...

Он сбился и замолчал, снова опустив голову и уткнувшись в Андреасово плечо.

- Ты бы...? – переспросил Келлер, напряженно глядя куда-то мимо Алексовой макушки. Вместо ответа он ощутил осторожное прикосновение губ к своей шее, у самого воротника. Ему показалось, что у него в голове взорвалась бомба – даже в ушах зашумело. Бросив вороватый взгляд по сторонам, Андреас повернулся и впечатал парня в спинку дивана, целуя совершенно наугад, беспорядочно и бездумно.

- Дети, - выдохнул парень ему в губы, и Андреас замер, отшатнувшись. И в самом деле, дети. Они бегали где-то рядом. Им было все равно, конечно, о чем говорят на диване взрослые, но сцены страсти им пока наблюдать рановато. 

- Прости, - снова повторил Келлер, и Алекс ощутимо пнул его кулачком под ребра.

- Я тебя побью, - пообещал он, тяжело дыша и в упор глядя на него горящими глазами, - если ты еще раз извинишься и поклянешься сдерживаться, я тебя сильно побью!

- Было бы интересно на это посмотреть, - усмехнулся Андреас, перехватывая парня покрепче.

- Брамс хочет на улицу! Алекс! Андреас! Брамс хочет писать! – дети напрыгнули на них с двух сторон и растащили, поволокли, затеребили и повисли на руках маленькими требовательными пиявочками.

И Андреасу показалось, что никогда в жизни он еще не был счастливее.