4.
Год 1997.
И все-таки Чернов их сдал, эти чертовы экзамены.
Он стеснялся признаться самому себе, но от нервного напряжения в эти дни совсем перестал есть и спать. Ложась вечером в кровать, он преследовал только одну цель: чтобы отдохнуло тело. Голова же его не отключалась ни на минуту. Иногда Андрею казалось, что мозг просто взорвется от перенапряжения, закоротит, как неисправный электроприбор – и перегорит, завоняв гарью. Этот запах гари начал преследовать Андрея в те минут, когда он пытался дремать. Парень вскидывался, с трудом разлеплял глаза, начинал рыскать по комнате в поисках искрящей розетки или очага возгорания. Разумеется, он ничего не находил. Приходил в себя, тряс головой, умывался, ложился обратно.
Некоторые предметы удалось сдать с первого раза, некоторые со второго, но свое свидетельство об окончании школы Чернов все-таки получил. Да, почти все оценки были четверками, что равнялось очень-очень слабенькой троечке в русской системе. Но это были позитивные оценки! Не нужно было ничего пересдавать, не нужно было париться еще один семестр за партой.
В день, когда ему вручили это выстраданное свидетельство, Андрей расплакался, едва дойдя до своей комнаты. Он стоял, прислонившись спиной к закрывшейся двери, и размазывал по щекам слезы, не стесняясь никого – да и некого ему было теперь стесняться! Хлюпал носом, одновременно смеялся, и никак не мог прекратить рыдать.
Наверное, это была полноценная истерика, и она спасла его нервную систему – после нее навалилась чудовищная сонливость, и Андрей, не раздеваясь, упал на кровать.
Через пару недель он отдал документы в университет. В принципе, тренеру было все равно, какой факультет выберет его подопечный: в юношескую сборную он попадал в любом случае.
А Андрей выбрал английский язык... он и сам не понял, как так вышло, что за время дополнительных занятий с фрау Майер он внезапно полюбил иностранные языки. Может быть, интенсивные занятия сразу двумя языками параллельно выстроили в его голове правильные конструкции? Чернов внезапно понял систему. Он понял, как строятся предложения; понял, что дословный перевод с русского языка совершенно не поможет ему ни говорить, ни понимать; он словно бы нащупал тайный ключик, который открывал интересный мир. И этот новый мир его захватил... да, он не владел пока английским языком на уровне, необходимом для университетских занятий, но теперь он ощущал себя всемогущим: он сможет. Он точно сможет выучить все, что захочет. Полгода его учебы сделали то, чего не сделали все годы в русской школе вместе со спортом: он поверил в свои силы, поверил в себя, в то, что сможет преодолеть любое препятствие.
На его счастье, в университет не нужно было сдавать вступительных экзаменов; он собрал все необходимые документы, и его зачислили. Как объяснил Франц, первый семестр – покруче вступительных экзаменов.
- Не расслабляйся, парень, - напутствовал он, тревожно складывая брови домиком, что придавало его лицу маньяка какое-то особенно зловещее выражение, - ты должен будешь учиться практически самостоятельно. Никто не будет бегать за тобой с книжками, лекциями и семинарами, никто не составит тебе удобное для тебя расписание. Ты сам будешь выбирать, в каком порядке будешь изучать все, что необходимо сдать. Каждый сданный успешно предмет – это несколько пунктов. Тебе их нужно набрать не меньше двадцати. Хочешь сначала сдавать одну психологию – ради бога. Ты сам себе хозяин. Но пунктов должно быть двадцать, хоть разбейся, иначе не пройдешь дальше, и визу тебе не продлят. Справишься?
Чернов кивал. Он знал, что справится. Теперь - он знал.
И он действительно справлялся. Он с таким рвением занимался, что теперь даже "четверки" его не удовлетворяли, ему хотелось выйти на новый уровень.
Параллельно он тренировался. Франц был им доволен, Андрей даже ухитрился в своем этом горячечном учебном полубреду взять "серебро" на европейском турнире, что принесло в его копилку почти половину стоимости билета "туда-обратно" до Израиля. Его мечты потихоньку сбывались, и он начал было думать, что наконец-то поймал за хвост удачу.
Это случилось на отборочном соревновании в маленьком городке Мюнстер. Ничего особенного, обычный отбор, квалификационные этапы. Все, как всегда - ката, жеребьевка перед кумитэ. Начало кумитэ Чернов провел блестяще - и совсем уже было успокоился, как вдруг его соперник, который выступал за Венгрию, каким-то очень хитрым и подлым приемом сбил его с ног и с размаху хлопнул о татами. Андрей не был к этому готов. Он привык бороться честно, привык, что в карате главное - красота и чистота исполнения, не полноценные удары - а только их обозначение, не "добить", а "показать красоту". "Победить любой ценой" - это был совсем не его девиз, да и вообще, в карате это не считалось достойным. И вдруг... Чернов не успел сгруппироваться, и удар о пол пришелся на спину и затылок.
Он выключился мгновенно, даже не успев понять, почему. Просто в глазах внезапно погас свет...
Когда тьма начала рассеиваться, появилась боль. Огромная, тяжелодышащая, острочешуйчатая боль где-то в самой середине его существа. Словно через пелену Андрей слышал вопли тренеров, суету, какие-то резкие отрывистые команды. Его ощупывали, звали по имени, хлопали по щекам. Чернов сфокусировался: вот плавает перед ним лысая голова Франца. Вот откуда-то сбоку выплывает лицо незнакомого дяденьки в очках. Вот вдруг лампы нал татами начинают кружиться, мутнеть, расплываться, потом внезапно бросаются практически на Андрея и нещадно режут глаза... невыносимо. Чернов закрыл глаза, его затошнило, и показалось, что его разломили пополам. Спина болела ровно посередине, где-то там, где лопатки, хотя нет, она не болела - его просто разрезало циркулярной пилой, терзало-вгрызалось-зубьями-зубьями... хотелось орать и кататься по полу, но почему-то сдвинуться с места парень не мог. От страха он снова открыл глаза - и прошептал:
- Я не могу двигаться. Франц, я не могу.
Франц побледнел и заорал так, что у Андрея заложило уши:
- Скорую! Срочно! Спина!
В зале повисла мертвая тишина. И очень громко в этой тишине раздался Андреев ломаный немецкий:
- Это было нечестно. Это был подлый полноценный удар.
Когда Чернов вспоминал потом этот день, он ломал голову, и никак не мог понять, почему же он считал таким важным - рассказать это? Потому, что - справедливость? Вряд ли о ней хотелось думать, плача от боли. Месть? Нет, совсем нет, Андрею было все равно, дисквалифицируют или нет его соперника. Но почему-то он очень хотел это сказать. Детское такое желание - объяснить, пожаловаться, чтобы его поняли...
Потом, пока его везли в скорой в больницу, он кусал губы и очень старался не орать, но... боль заполнила всего его. Не было ни клеточки в его теле, которая бы не отзывалась болью. Когда Андрей закрывал глаза, он видел ее, свою боль, которая росла в нем, физически ощутимо росла. Андрей ощущал, как где-то в центре его груди пузырьками пенится что-то кровавое, острое, горячее, набухает, распирает, вылезает наружу, прорывая кожу... но пугала совсем не боль - нет, любая боль конечна, она проходит рано или поздно, слабеет, надо просто собраться и потерпеть. Пугало совсем другое. Пугало, что комок боли, сконцентрированный посередине, не давал Андрею шевельнуть ногами. Он просто не мог. Он изо всех сил - для самого себя, от страха, понять, увидеть, успокоиться! - старался, он посылал импульсы из своего мозга, но сам видел, что остается неподвижен. Паника росла, как снежный ком, и он, не сдерживаясь, стонал, и всхлипывал, мотая головой, и закрывал глаза с расплывающимися лицами вокруг. "Мать была права, - билась в голове горячая красная мысль, - мать была права. Я плохо закончил. Я останусь в инвалидной коляске. Это она, черт побери, это ее "добрые намерения", это их проклятие за мой отъезд, за мой спорт, за все!"
Наконец, ему всадили в руку какой-то шприц, и Андрей уплыл в тягучую, вязкую темноту.
Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять....
Раз-два-три-четыре-пять, я иду тебя искать...
Раз-два-три-четыре-пять...
Андрей пришел в себя от того, что его губы шевелились, и он повторял и повторял одну и ту же песенку. Навязчиво, неостановимо, как заезженная пластинка. Вместе с пришедшим сознанием ударила в виски боль: она поселилась везде, в каждой клеточке тела, в каждом уголке, даже, казалось, перетекала в его шепот и сопровождала каждый звук. Но он повторял и повторял эти слова, чтобы ощутить себя живым. Услышать себя. Поймать себя в этом мире, успеть ухватить ускользающее сознание.
Раз-два-три-четыре-пять...
Обвел глазами комнату, борясь с приступом болезненной тошноты от каждого движения.
Раз-два-три-четыре-пять...
Сконцентрировался, пытаясь вспомнить, где он и что произошло. Татами, боль, операция.
Раз-два-три-четыре-пять...
Женя... теперь поездку в Израиль и поиски Жени придется отложить. Если он, конечно, вообще сможет встать на ноги.
«И еще неоднократно выйдет зайчик пооогулять...» - вдруг всплыла в голове песня из мультика, и Андрей, неожиданно для самого себя, хмыкнул. Надо же, у него еще есть силы вспоминать смешные песенки и улыбаться. Вот уж и правда, Чернов, непробиваемый ты человек. Валяешься рваной тряпкой на больничной койке, а сам ржешь над каким-то мультиком.
Чернов отдышался, набрался сил и приподнял голову: да, это больничная палата. Он лежит в каком-то плотном корсете, потому что ощущает всей своей раздраженной, как будто содранной, кожей его металлический каркас.
Окно, за окном – то ли сумерки, то ли рассвет. Тишина. Наверное, раннее утро. Рядом с его кроватью стоит стул – значит, его кто-то недавно навещал. Впрочем, невелика тайна: Франц. Кроме него в этом городе у Андрея никого нет. Интересно, что врачи сказали тренеру? Каковы прогнозы?
Парень сглотнул и попробовал пошевелиться. Каркас не давал ему двигаться, но все же какое-то мелкое движение получилось: дернулось плечо, царапнулась о какую-то железную спицу рука. Снова резанула боль, запульсировала где-то посередине его тела, набухла огромным горячим шаром. Андрей застонал, но краем глаза заметил, что простыня немного дрогнула в том месте, где лежали ноги. Сцепив зубы, Чернов снова сконцентрировался, не обращая внимание на растущий и готовый разорваться комок невыносимой боли, уставился на простыню.
- Ну же, давай, давай, - простонал он сквозь зубы. Нога шевельнулась. Парень откинул голову на подушку, мокрый от пота, почти теряющий сознание, но счастливый.
- Молодец, умничка, ты молодец, ты меня не подведешь, - горячечно шептал он, то ли своей спине, то ли самому себе. В голове словно бы взорвался красным огромный пейнтбольный мяч, и сознание снова провалилось в дыру.
Все время, пока он был в больнице, ему снился один и тот же сон, с настойчивой регулярностью. Не каждый день, нет, но раз в неделю – обязательно.
Ему снилось, что он обязательно должен доехать до той трамвайной остановки, где был поворот к спортивной школе. Доехать – и потом пойти туда, по улице - и еще немного, к тому зданию, где был тот, по кому он очень скучал. Ему срочно нужно было что-то успеть сказать, объяснить...
И во сне он каждый раз опаздывал на трамвай, проезжал свою остановку – и все ехал, ехал, ехал, упрямо шел к тому повороту... иногда даже открывал дверь, видел дядю Володю и его кроссворд. Да, уже вот она, маленькая тренерская – но опять что-то отвлекает, мешает, пространство растягивается, и дверь открывается куда-то в другое пространство, и вместо тренерской - бесконечные пески...
Ни разу за все это время ему не удалось дойти.
Просыпаясь после таких снов, Андрей с удивительной ясностью понимал: парень, ты крепко виноват перед ним, перед твоим Женькой. Ты мог, но не успел, не исправил, не сделал... неважно, сколько еще таких "не" появится в твоей голове. Ты опоздал. Поэтому в своем сне ты будешь снова и снова идти туда, к своему Женьке. Снова и снова ты будешь стремиться дойти до того места, где тебя ждут.
И никогда не дойдешь.