4.

...Как-то так получилось, что это стало традицией: после школы они шли к Жене, готовили еду, обедали, немножко читали или делали уроки, слушали музыку, долго болтали, валялись на Жениной кровати с журналами... ровно в восемь тридцать Андрей прощался, и без пятнадцати девять возвращался домой. В дни тренировок все проходило примерно по тому же сценарию, только сначала они шли в спортшколу, Андрей занимался с Дмитрий Палычем, а Женя внимательно, как и в самый первый раз, смотрел, сидя у стены.

Дмитрий Палыч практически не бывал дома, занимаясь какими-то одному ему известными делами. Он первое время пытался дать Жене денег на «карманные расходы», но парень твердо отказался, и брал из общего бюджета только «на еду». Андрей принимал участие во всех приготовлениях по мере сил, перестав обедать в школе и вкладывая свои деньги в «общий котел»: ему гораздо больше нравилось есть то, что готовили они сами, чем унылые школьные обеды.

Отца тем временем выписали на домашний режим, и он угрюмо слонялся по квартире, небритый, с сероватым лицом и мешками под глазами... Андрюхе почему-то было его немножко жаль, и он, приходя домой, пару раз без особых просьб делал отцу чай с купленными по пути домой булочками. Внезапно оказалось, что это так приятно – купить сюрпризное «Кольцо песочное» или «Корж молочный» и вручить отцу втихаря, чтобы мать не видела нарушения режима. Отец как-то сразу переставал злиться, растерянно улыбался, радовался, как ребенок, хитро подмигивал и делал вид, что прячется от матери со своей добычей.

Мать удивленно посматривала на сына, но ничего не говорила. Она по-прежнему злилась за Андрюхину закрытую дверь, а вот отец, в первый вечер после больницы войдя к Андрюхе в комнату с явным намерением сделать ему выговор, увидел, как парень отжимается на коврике – в спортивных трусах, разумеется, весь потный и отдувающийся. Постоял, посмотрел... и, молча кивнув, вышел, прикрыв за собой дверь обратно.

Победа была одержана безоговорочная: раз уж отец не сказал ни слова, мать настаивать права не имела.

Все это было новым для Андрюхи: еще месяц назад, скажи ему кто-нибудь, что он будет носить отцу булочки и пирожки, он бы несказанно удивился и не поверил. Да и его отец бы не поверил, скажи ему кто-нибудь, что посиделки с сыном за чашкой чая и секретными лакомствами на вечерней кухне покажутся ему интересными.

Эти манипуляции объяснялись очень просто: после перенесенного инфаркта отца посадили на строгую диету: никакого мучного, ничего сладкого, ничего соленого, никакого кофе, только зеленый чай. И никаких сигарет.

Чернов Николай Алексеевич, майор юстиции, старший следователь уголовного отдела, на такой диете выжить бы не смог. Он всю свою жизнь питался жирненьким, солененьким, копчененьким, перченым и жареным. Он много курил, позволял себе ухватить рюмочку, не мыслил жизни без кофе, и любил сладкое. Взять и враз поменять все свои вкусовые пристрастия было для него подобно медленной и мучительной смерти.

Сидя дома на вынужденном карантине, он питался «правильно»: мать строго следила за его диетой и просто не покупала ничего, что в эту диету не входило. Единственной отрадой для страдающего Николая Алексеевича стали вечерние чаепития: сын, исполнившись жалости к невинно мучимому диетами майору, втихаря притаскивал ему то пончик, то булочку, а то и вовсе копченую сосиску в тексте. Отец и сын садились на кухне за стол, чинно наливали себе по чашке чаю, и майор торопливо поглощал недозволенные продукты. В случае появления на кухне строгого надсмотрщика в бигуди, Андрей изображал, что вредное и запрещенное яство ест он сам, а Николай Алексеевич только присутствует.

Чем хуже становились отношения между матерью и сыном, тем лучше они делались между сыном и отцом. А может, все дело было в домашнем режиме? Отец не ходил на работу, не нервничал, не выпивал и не курил с утра до вечера – и стал даже вполне нормальным человеком. Его мрачность и ворчливость никуда не делись, конечно, но вот срываться по пустякам и орать, багровея лицом, он перестал.

Пару раз вечером, перед сном, он заходил к сыну в комнату, присаживался на кровать, смотрел, как Андрей складывает книги и тетради в рюкзак, и заводил какой-нибудь разговор. Он ничего не пытался контролировать, просто спрашивал про тренировки, про школу, про планы на поступление... Андрей старательно отвечал, пытаясь преодолеть годами воспитанную сдержанность; отец, также втихаря, как сын ему - булочки, совал сыну небольшие купюры – не отказывайся, хмурился он, ты уже взрослый мужик, мало ли что понадобится, девчонку в кино сводишь... У них установилось что-то вроде относительного перемирия. До понимания, конечно, было очень далеко, но открытая война и взаимная нетерпимость прекратились. Однажды Андрей даже рассказал отцу про Женю – в ответ на вопрос о друзьях парень признался, что у него всего один друг, сын его тренера.

- А почему он сюда никогда не заходит? – как-то между делом поинтересовался отец. Андрей промолчал – не рассказывать же про то, что далеко не все юноши умеют так же, как и Андрей, проводить время на условиях комендантского часа... наверное, отец что-то понял про молчанию сына, потому что, не став настаивать на ответе, предложил приглашать Женю с собой на дачу на выходные.

С самого начала сентября – то есть со дня знакомства с Женей – Андрей еще ни разу не был на даче. Одному ему туда ездить резко расхотелось, а приглашать к себе друзей без согласования с родителями в их семье было не принято. Испрашивать разрешения, объяснять, кто кому кем приходится, рисовать поминутный план занятий на даче Андрюхе вовсе не хотелось, и он просто оставался в выходные дома – точнее, с самого утра убегал гулять с Женей, бродить по городу, сидеть в парке на скамейках...

Как-то так повелось, что и Женя старался убегать из дома в часы присутствия Дмитрий Палыча. Не то, чтобы там зрел конфликт, нет... просто, как казалось Андрюхе, первый голод общения отца и сына был удовлетворен, и теперь им просто было не очень интересно друг с другом – взрослые люди, с разными увлечениями...

Андрей тоже старался не заходить к Жене в гости, если знал, что у Дмитрий Палыча нет занятий. Он по-прежнему уважал своего тренера, как профессионала, но вот восхищения им, как личностью, сильно поубавилось. Вне тренировок и стен спортшколы он старался с ним не пересекаться – вызванивал Женю на улицу, ждал у подъезда... почему-то прежняя восторженность уступила место подозрительности: слишком уж ярка и неожиданна оказалась разница между внешним лоском мужчины - и загаженностью его быта. Как будто за вычурным фасадом скрывалась вонючая помойка.

На фоне этой раздвоенности восприятия у Андрюхи обострилась тяга к общению с кем-то старшим – все-таки правы, наверное, психологи, утверждающие, что парню обязательно нужен наставник. Отец, учитель, тренер – кто угодно, лишь бы был в наличии объект, способный одним своим присутствием создать иллюзию ориентира.

Сидящий дома отец, прилежно пьющий таблетки и соблюдающий режим, вполне охотно включился в общение с сыном – ему было скучно, да и внезапно оказалось, что его сын давно уже не ребенок, и с ним вполне можно нормально, по-взрослому, разговаривать.

- Ты не бросил рисовать-то? – спросил как-то отец на кухне, когда они вдвоем пили чай с очередным пирожным «Песочное». Андрей по привычке втянул голову в плечи, но соврать не посчитал нужным, и тихо признался:

- В кружок я не хожу, но сам для себя... немножко... рисую.

- А где ж рисунки? – удивился отец, прихлебывая из чашки.

- Выбрасываю, - еще тише ответил парень.

- Чтобы мать не увидела, что ли? – вполне миролюбиво фыркнул отец. Андрей кивнул и, осмелев, предложил:

- Хочешь, я твой портрет нарисую? Ну... так, несерьезно, парой штрихов?

- А давай, - отец отряхнул крошки с подбородка и проводил взглядом бросившегося за тетрадкой и карандашом Андрюху.

И Андрей нарисовал. Он нарисовал то, что он видел перед собой – усталого, нездорового человека, подпершего рукой щеку и терпеливо ждущего конца позирования.

«За что я на него злился? – ломал голову парень, штрихуя карандашом темные места, - когда он сидит дома, он ведь вполне нормальный, обычный мужик. Ну, с характером непростым, ну, сварливый – но кто из нас идеален? Неужели это на меня разочарование в тренере так повлияло, что я даже своего отца стал по-другому воспринимать?»

Отец, посмотрев на рисунок, долго молчал. Андрей даже испугался.

- Тебе не нравится? Выброси его тогда... я не так уж хорошо рисую...

- А ты талантливый, черт тебя дери, - с каким-то удивлением произнес вдруг отец, качая головой и не отрывая глаз от рисунка, - ты меня нарисовал так, будто в самую серединку заглянул. Это вот я такой, выходит... старая развалина с потухшими глазами... нет, ты определенно талантлив!

- Ты просто не до конца выздоровел, а как выйдешь на работу – глаза снова загорятся.

- Там они, скорее, потухнут окончательно. Хм... И что мать тогда на дыбы встала... 

- Ты же тоже был против, - несмело напомнил Андрей.

- Ну, я-то с ее подачи дело видел. Ты ж помнишь – я не сильно-то много дома бываю, когда работаю... Мдааааа... Ладно, что уж теперь. Ты смотри, листки свои не выбрасывай... кто знает, вдруг через пару лет выставку откроешь да прославишься.

Андрей ушел к себе с каким-то ощущением восторга на душе – как будто дверца его клетки не открылась, нет, но уже чуть-чуть заскрипела.

Дневник он по-прежнему хранил в рюкзаке. Одно время он оставлял его в спортшколе, но по вечерам, когда ему жутко хотелось поделиться своими мыслями и написать что-нибудь, дневника не хватало под руками, и он стал все-таки рисковать и носить его домой. Теперь дверь в его комнату была закрыта, шарить по карманам в его присутствии никто бы не рискнул, и иногда даже получалось немножко писать по вечерам. Он понемногу привык выливать на бумагу свои мысли, перестал стесняться самого себя, и часто, перечитывая уже написанное, с ужасом осознавал: если кто-то увидит все это, он погиб. Морально. Но остановиться он уже не мог – так упоительно было выплеснуть, наконец, из души то, что там так долго и тайно хранилось!

Женя тоже вел дневник. Пока Андрей корпел над каким-нибудь особо сложным заданием, парень доставал из стола коричневую тетрадку в 48 листов и, уложив ее себе на коленки, что-то писал. Один раз он даже дал прочесть Андрюхе последнюю исписанную страничку: он рассуждал о любви. Страничка обрывалась на полуфразе, и Женя явно собирался писать что-то дальше, но Андрюхе дал прочесть только этот кусочек: «Любовь – это увидеть человека, и за одну секунду навсегда, на всю жизнь понять, что он – лучший, самый-самый. Понять – и заболеть этим человеком. Ходить по улицам, по коридорам с одной единственной целью, с одним желанием и с одним словом в глазах: ГДЕ? Где он? Быть совсем рядом,  собирая его фразы, взгляды, запах ... Даже если ты просто приятель, пока можно быть рядом – ты жив. Трудно представить, что случится, если увидеть, как эта твоя Любовь будет влюбленными глазами смотреть на кого-то еще. Будет горько. Пусто. Больно. Но человек, которого любишь, все равно останется самым лучшим. Потому, что любят не за любовь к себе...»

- Ты... очень красиво написал, - с трудом проговорил Андрей, отдавая назад дневник. Ему почему-то захотелось уйти отсюда, не видеть этого и не знать. Читая эти строки, он как будто прикоснулся к раскаленной сковородке: оказывается, Женя влюблен? А он ничего не замечал... хотя как ему замечать, он же думал только о себе, о своих эмоциях, упивался своими мыслями... и проворонил... а еще хотел быть другом.

- Красиво? – повторил Женя с каким-то странным выражением. Андрюхе, глядящему на него снизу вверх, показалось, что парень его сейчас ударит. И даже захотелось, чтобы ударил: осел ты, Чернов. Слепой и глупый осел. Поделом. У парня, оказывается, в душе творится буря. Он влюблен, он мучается, а ты ничегошеньки не замечал!

Но Женя не ударил. Он просто круто развернулся на пятках и вышел из комнаты. Его стройная фигурка казалась вибрирующей от напряжения, и Андрей, вцепившись в свою книжку, не знал, что ему делать. Уходить? Или это просто какой-то порыв? Парень хотел понимания. Или хотел обсуждения. А Андрей все испортил, не найдя нужных слов и вообще не поняв, что от него ждали.

Через пару минут Женя вернулся, как ни в чем не бывало, принес пару пирожков с чаем, заговорил о чем-то, снова сел рядом, а Андрей никак не мог забыть это свое давящее и тянущее чувство своей вины. Он что-то пропустил... а спросить теперь было уже неловко. В тот день, перед сном, Андрей долго думал, прежде чем открыть свою книжечку и написать туда хотя бы слово. Его царапало изнутри это новое понимание: Женя, его Женя, который каждый день валяется рядом с книжкой, с которым они могут часами говорить о чем угодно, с которым так приятно и легко даже молчать – оказывается, имеет от него тайну. За пару прошедших с начала их общения месяцев Андрей привык к мысли, что они не имеют друг от друга тайн – и вот... как быть теперь с этим знанием?

Ночью Андрей вертелся под одеялом часов до трех, встал утром с больной головой, на уроках сидел, бездумно вертя в руках ручку, и все никак не мог прийти в себя. К концу занятий, как сумасшедший, исписал сразу несколько страниц своего блокнотика, вывалив туда все, что накопилось – за вечер, ночь, утро. Перечитал – и начал методично зарисовывать буковки, чтобы и самому не видеть это написанное.

В тот день была тренировка, и Андрей провел ее из рук вон плохо: Дмитрий Палыч удивлялся и недоумевал, и Чернову пришлось оправдаться больной головой. Женя тоже недоумевал, сидя на своем привычном уже месте, у стеночки. Когда Андрей пропустил один за другим два ощутимых удара, парень даже вскочил, но тут же, покусывая нижнюю губу, сел обратно.

- Что с тобой? – спросил Женя встревожено, забежав в раздевалку следом за Андрюхой. Тот молча стянул с себя пропитанную потом футболку и потянулся за полотенцем.

- Андрюш?

- Все в порядке, - не разжимая зубов промычал Андрей, - у меня дико болит голова, извини.

- Давай, я сделаю тебе массаж височной зоны. Серьезно, помогает!

- Потом. После душа.

Скрывшись в душевой, Чернов включил воду и долго стоял под струями, не в состоянии побороть внезапную бессильную лень. Ему не хотелось двигаться, не хотелось думать, не хотелось говорить. Как там писал Женя в своем дневнике – ему было пусто, тошно, горько и погано. Почему? Он не мог понять. Но сама мысль, что что-то произошло у него под носом, втайне от него, с его Женей, которого он уже записал себе, в «моего Женю», была невыносима.

Наконец, он собрался с силами, выключил воду, насухо вытерся и вышел в раздевалку. Женя сидел на скамеечке у стенки, рядом с Черновским рюкзаком, и, по своему обыкновению, читал какую-то книгу. Увидев выходящего Андрюху, он вскочил:

- Садись сюда. Садись, серьезно тебе говорю.

Чернов повиновался, морщась от каждого резкого движения: после пропущенных ударов голова, просто нудно болевшая с утра, взорвалась острой болью, от которой даже подташнивало. Если бы удары были не по рукам и плечам, Чернов бы подумал про сотрясение мозга, но на тренировке никто не бил всерьез. Все только обозначали удары, и ни о каком сотрясении мозга речь, естественно, не шла. Просто, видимо, новый виток...

Женя встал перед Андрюхой и положил свои прохладные пальцы парню на виски. Чернов закрыл глаза: было приятно. Наверное, Женю кто-то научил такому массажу, потому что он достаточно уверенно массировал определенные точки в определенной последовательности, не сильно, но весьма ощутимо: между бровей, виски, чуть выше висков, у основания шеи, одновременно середину лба и виски...

Андрюхе действительно стало легче – он даже слегка отключаться начал, как будто в дремоту какую-то уплывать: мерное массирование определенных точек, сильные прохладные пальцы... он очнулся, когда ощутил, что Женя уже не массирует его лоб, а держит в ладонях его лицо.

- Ты заснул, - улыбнулся парень и убрал руки, когда Андрей открыл глаза.

- Да... точно. Но мне гораздо легче, - Чернов покрутил головой из стороны в сторону, - где ты этому научился?

- Бабушка научила. Чтобы таблетки не глотать без конца. Не при любой боли, конечно, помогает, но иногда – вполне.

Андрей поднялся, забросил вещи в рюкзак, обулся... и снова как будто по голове треснули: вспомнил про не дававшую покоя мысль. Что случилось?

Обычно по пути они все время разговаривали. Сейчас же дошли до тренерского дома молча: Женя пинал красные опавшие листья, зябко передергивая плечами и пряча нос в шарф, а Андрей, не замечая промозглого холода, шел, как автомат, мусоля свои невеселые мысли.

- Что с тобой сегодня? – не выдержал Женя, когда Чернов отказался от котлет, - Что случилось? С родителями поругался?

- Что-то типа того, - промямлил Андрей, чтобы не молчать. На самом деле, дома вообще ничего не происходило, ни плохого, ни хорошего: приходя, парень пил чай и закрывался у себя, почти сразу же ложась спать. Что могло произойти за получасовой период подготовки ко сну? Да ничего, только лишние пара строк, написанные в дневник. Но надо же было как-то оправдать свое сегодняшнее состояние...

После еды они, по обыкновению, завалились на кровать – Женя с учебником по литературе, Андрей – с историей. Прочитав первый абзац три раза и не поняв оттуда ни слова, Чернов прекратил тщетные попытки, устроился поудобнее – и не заметил, как заснул.

Проснулся он в синих сумерках. Свет в комнате не горел, и Андрей сразу понял, почему: Женя тоже спал, уютно уложив щеку на Андрюхино плечо. Книжки валялись где-то рядом, а в окно уже начали ползти длинные светлые полосы от фар проезжающих мимо автомобилей.

«Интересно, который час», - первым делом подумал Андрей. Приподняв голову и попытавшись увидеть часы на запястье, он обнаружил, что его рука лежит прямехонько под Жениной спиной. Усмехнувшись про себя, Андрей повернул голову и уткнулся носом в Женину макушку. Волосы были мягкими, и Андрей машинально потерся о них щекой. Раз, другой... дотронулся губами, зарылся носом... Женя пошевелился, вздохнул – и точно так же, как Андрей, слегка приподнял голову. Обнаружив свое местонахождение, парень привстал на локте и уставился на Андрюху сонными глазами.

- Мы что, уснули?

- Мгм.

- А времени сколько?

Чернов осторожно высвободил свою руку и поднес часы к глазам.

- Половина восьмого.

- Отлично мы время провели, - съехидничал Женя, снова падая на спину и потягиваясь. Андрей перевернулся на живот и подгреб под себя подушку.

- Я еще полчасика посплю, пожалуй.

- Вот еще, - возмутился Женя и брыкнул парня, - тебе уже уходить скоро!

- Ты меня что, прогоняешь? - ахнул Чернов и брыкнулся в ответ.

Они принялись пихаться, мутузя друг друга. Разумеется, Андрей, как более сильный и более опытный в боевых видах искусств, быстро победил неискушенного в борьбе мальчишку, и придавил того к кровати, держа за руки.

- Сдаешься?

- Ни за что, - пропыхтел Женя, изворачиваясь ужом и пытаясь опустить заведенные за голову руки, - врагу... не сдается... наш гордый... Варяг...

Чернов поплотнее прижал парня и насмешливо наблюдал за его потугами:

- Ну, ну? Не хватает силенок? Ты, конечно, гибкий, но я-то посильнее буду...

- По...посмотрим еще!...

И тут Андрей сделал то, чего от себя не ожидал даже в самых своих смелых фантазиях и мыслях: он наклонился к Жене и, по-прежнему держа того за руки, поцеловал. В губы. Просто коснулся. Прижался на какое-то мгновение. Парень замер. Андрей отпустил Женины руки и, соскочив с кровати, бросился к двери.

- Андрей! – удивленно окликнул его парень.

Не оборачиваясь, Андрей запихнул наугад стопку тетрадок с пола в рюкзак и скрылся в прихожей.

Женя сполз с кровати и пошел следом, но увидел только захлопнувшуюся входную дверь. Озадаченно запустив пятерню в свои густые волосы на затылке, парень прислонился к дверному косяку и громко выдохнул.

А Андрей, прибежав домой раньше, чем обычно, упал на свою кровать и закрыл ладонями голову, как будто сейчас с потолка на него посыплются бомбы.

«Что я наделал, что я наделал! - твердил он как заклинание, а сам все крутил и крутил в мозгу ощущение поцелуя, - Что я натворил, что я натворил!»

Дверь в Андрюхину комнату никто не открывал: мать чем-то гремела на кухне, а отец смотрел телевизор. Парень полежал минут пятнадцать, пришел в себя немного и сел. Посидел, бессмысленно покачиваясь и глядя невидящими глазами вокруг. Встал, включил свет. Снял футболку. Походил по комнате, круг, другой, третий. Сел за стол. Автоматически потянулся к рюкзаку, достал оттуда книги и тетрадки.

Две тетрадки были Женины, одна книга тоже. Андрей открыл одну из тетрадок, наугад, уставился на ровным почерком исписанные строчки. История. Снова сунул руку в рюкзак... и нащупал там клеенчатую обложку. Вытащил – и не поверил своим глазам. В своем поспешном бегстве он утащил Женин дневник...

Как-то чисто автоматически, не задумываясь, хорошо он поступает или плохо, Андрей открыл тетрадь посередине, на странице, где была вложена тесемочка закладки, и сразу узнал то самое место, которое показывал ему Женя – с рассуждением про любовь. Теперь, после фразы «Потому, что любят не за любовь к себе» было продолжение. И Андрей, не отдавая себе отчета в том, что он делает, побежал глазами по строчкам.

«Рано или поздно я не смогу держать в себе столько любви. Она вылезет наружу коварной змеей, в самый неподходящий момент. Я не сдержусь – и сделаю что-нибудь не то. А он ничего не замечает. И не заметит... все правильно. Так и должно быть. Я тоже должен быть правильным. И не ломать все это, не коверкать. Не портить».

Следующая запись была сделана сегодня утром – видимо, Женя, как и Андрей, таскал свой дневник в школу. Чернов, облизнув разом пересохшие губы, поднял глаза и уставился в окно прямо перед своим столом. Значит, это «он». Одноклассник, который не замечает Жениного внимания? Какая же злая шутка получилась у жизни! Андрей первый раз встретил парня, который – пусть не открыто, пусть только в своем дневнике, но все же! – пишет о чувствах к «нему», а не к «ней». И надо же было такому случиться, что именно сейчас он совершил свой «геройский» поступок! Не смог удержаться... Ну что за невезение, почему именно сейчас, почему...

Резко зазвонил телефон, и парень вздрогнул, захлопывая тетрадь, словно его застали на месте преступления. Но на этот раз время было «приличное», и Андрей расслабился: все равно это матери. Или отцу.

- Сын, – раздалось из коридора, - тебя!

Чернов поднялся на негнущихся ногах и, как на казнь, поплелся к телефону. Ему мог позвонить только один человек. И именно с этим человеком ему сейчас разговаривать не хотелось.

- Алло, - едва ворочая языком, произнес Андрей.

- Это я, - напряженным голосом ответил Женя.

- П-п-понял.

- Ты что, пьян?

- Нет. Я просто уже уснул, - Андрей соврал совершенно автоматически, даже не задумываясь о том, что говорить и на что ссылаться.

- Ты случайно забрал мой дневник.

- Да? Извини. Я еще не разбирал рюкзак. Я отдам его тебе завтра.

- А я тебе – твой.

Оцепенение моментально прошло.

- Что?

- Твой дневник остался на полу.

- Ччерт...

- Я не буду его читать.

- Да там, собственно, ничего такого и нет... - промямлил Андрей, судорожно вспоминая, что он оставил незарисованным из своего последнего монолога. Получалось, что все-таки что-то оставил.

- До завтра.

- Женя...

- М?

- То, что сегодня... случилось... извини. Я сам не понимаю, почему я...

Парень в трубке молчал.

- Ты слышишь меня?

- Да.

- Извини. Правда, это... как-то... вышло... случайно...

- То есть, ты не хотел? - вдруг осведомился парень звенящим от напряжения голосом.

- Хотел, - вылетело у Андрюхи раньше, чем он успел подумать и спохватиться. И испугался. В трубке снова повисла тишина. - то есть.... Жень...

В ухо ударили короткие гудки. Андрей осторожно положил трубку на рычаг и медленно, словно неся полную до краев тарелку, пошел к себе.

«Что это было? – ломал голову Андрей, - я обидел его? Почему он даже не ответил? Я не знал, что говорить. Почему он так разозлился, когда я извинился? Я, конечно, абсолютно неопытный в таких делах человек – наверное, раз уж это произошло, я не должен был извиняться? Или, наоборот, не мямлить, а говорить коротко и лаконично, мол, извини, Женя, ты должен этот эпизод забыть и простить меня. Что-то в таком духе.  Как было бы правильно? Мой дневник... боже мой, он ведь может его прочесть – особенно после того, как я оповестил его, что там ничего нет – а что, если он это воспримет, как разрешение? Боже мой... но теперь ничего не поделаешь, совершенно ничего... остается только надеяться, что он не будет читать все подряд. Или вообще не будет...»

Чернов снова уселся за стол, подпер голову руками и опустил глаза на Женину тетрадку.

«Двадцатое октября.

Папа присматривается ко мне и спрашивает, не влюбился ли я. Хаха, папа, знал бы ты, как ты прав!... »

Фраза была прервана, но и так было все понятно, хотя Андрей прочитал эти несколько строчек еще раза четыре, пока не заучил наизусть. Женька, его Женька давно влюбился, а он все испортил сегодня.

Парень запихнул тетрадку обратно в рюкзак. В горле даже щипало от желания разрыдаться, как девчонка.

«Я заштриховал, кажется, в своем дневнике про него... или нет? Неужели он прочтет? Что тогда будет? Как это некстати – он в кого-то влюбился, а тут я, со своими откровениями, со своими поцелуями... господи, какой я эгоист и дурак...»

Андрюхе стало мучительно стыдно. Так стыдно, что захотелось выпрыгнуть из окна.

Чернов стащил с себя штаны и нырнул под одеяло, накрываясь с головой, как в детстве, словно можно было убежать, спрятаться от собственных мыслей.

Безумие. Безумие-безумие-безумиебезу....