3.

Как же это было тяжело – ничего не понимать... Это было так мучительно и стыдно, что Андрей смирился с постоянным чувством собственной неполноценности. Теперь он жил в свободной стране, с блестящими перспективами, он мог, наконец, делать то, что он мечтал – ходить по улицам, не думая про реакцию окружающих, пить кофе по дороге на учебу, слушать музыку, носить то, что он сам выбрал, есть то и тогда, что решил сам... его опьяняла эта жизнь, она казалась ему сказочной, и все было бы идеально, если бы не два болезненных, колющих иголками «но»: немецкий язык и Женя.

Почти каждую ночь Андрей видел Женю во сне. Сюжеты менялись: иногда снилось, что они сидят в промерзшей квартире, забравшись с ногами на диван, и смотрят друг на друга; такие сны всегда заканчивались резким пробуждением, с бешено колотящимся сердцем, с паникой, с тревогой, с желанием немедленно куда-то бежать...

Иногда сон просто напоминал Чернову каждую минуту времени, проведенного вместе: Андрей снова проживал свою осень, от самого первого взгляда на опущенную темноволосую голову в тренерской – и до глаз за стеклом уплывающего вагона. Такие сны были тяжелыми, тягучими; Андрей прекрасно знал, чем они закончатся, и старался проснуться до того, как увидит вокзал и перрон. Иногда он успевал... но чаще сон все-таки доводил его до вокзала – и тогда Андрей кричал, кричал вслед, и гнался за поездом, и пытался остановить... и просыпался за пару минут до будильника на мокрой от слез подушке.

Иногда во сне он оказывался на каком-то неизвестном ему пляже; картинно-желтый песок, истошно-синее, как будто нарисованное, море, пластмассовые пальмы... он лежит на песке, а рядом с ним – тоненькая фигурка Жени. И Андрей сыплет на загорелую спину песок, и смеется, и опускает ладонь на огненную, нагретую солнцем, кожу... Этот сон часто перетекал в сладостно-мучительный, вязкий, горячий и стыдный. Такое случалось все чаще и чаще, и Андрей каждый раз, просыпаясь, долго приходил в себя под холодным душем. Он отчетливо, словно наяву, ощущал мягкие теплые губы, и чувствовал дыхание, и нежную горячую кожу под пальцами, и обнимал парня все смелее, и прижимался, и... ему было стыдно за этот свой сон, стыдно – и сладко. Каждый день, залезая под одеяло, он краснел – но надеялся на повторение этого сна. Теперь он был один, и ему совершенно не перед кем было оправдываться.

Сначала он не знал, как искать Женю, не знал, что ему делать, куда обращаться, с чего начинать. Но с каждым днем в голове вырисовывался план.

«Хайфа маленький город, - рассуждал он, вороша страницы энциклопедии в библиотеке, - там не может быть много школ. Женьке сейчас 16, почти 17, значит, он должен идти в предпоследний класс. У меня в запасе еще год – кусок этого и следующий. Он же должен доучиться, в конце концов! Можно приехать туда – и просто пойти во все подряд школы, во все подряд предпоследние и последние классы. Где-то же он должен быть...»

И эта мысль придавала ему силы. Он жил ею, питаясь ею днем – и мечтая ночью.

А вот с первым «но» - немецким языком - Андрею приходилось бороться практически каждую минуту, в самой что ни на есть жестокой реальности.

Доучиваться его отправили в Гезамтшуле, в 13 класс – в Гимназию без знаний немецкого языка его не пустили. Но Андрей, сначала переживавший из-за этого, через пару недель понял, что он должен быть благодарен за такое «не пускание»: гимназию бы он не потянул. Он и общую-то школу не тянул, хотя не было у него в программе ни второго, ни третьего иностранного языка, ни латыни, ни каких бы то ни было серьезных требований к математике, физике и химии.

Немецкий он клятвенно обещал за полгода «дотянуть» до какого-нибудь посредственного уровня, чтобы преподаватели, делающие скидку почти-чемпиону, могли с закрытыми глазами махнуть в его аттестат подпись «зачтено». А вот все остальные предметы нависли над ним дамокловым мечом.

Все здесь было непривычно Андрею, все чуждо – не говоря уже о том, что он решительно ничего не понимал из объяснений на уроках. Он прилежно приходил каждый день в школу, садился за одну из пустых парт, и даже что-то записывал, срисовывая непонятные буковки с доски. Буковки были латинские, и иногда даже попадались знакомые буквосочетания: то артикли, то предлоги...

Плохая оценка двойка называлась почему-то «пятеркой», но все говорили проще: «негатив». «Позитивом» было все, что отличалось «пятерки», и этого «позитива» (даже совсем-совсем слабенького) хватало для того, чтобы чувствовать себя аттестованным выпускником.

Чернов не претендовал на высшие оценки, заранее настраивая себя на самые низкие, но все же «проходные» баллы, на пусть слабенький, но все же «позитив». Но как же тяжело давался ему каждый этот «позитив»!

Математика – еще куда ни шло, цифры он с трудом, но понимал: в его русской школе он примерно то же самое и проходил, и логику улавливал. Химия и физика тоже логически укладывались в голове, хотя и давались тяжелее: он и в русской школе не любил, и никогда особо не учил все эти формулы, валентности, соединения...

А вот все остальные предметы представлялись Андрею сплошной черной воронкой, в которую его засасывало с головой, все глубже и глубже с каждым днем. Даже его любимую историю, которую он прекрасно знал, он не мог объяснить. Он не мог выстроить элементарную фразу, у него банально не хватало словарного запаса даже для простенького ответа «по существу», не говоря уже про красочное описание какой-нибудь династии Капетингов.

На уроках немецкого языка все читали вместе заданное произведение, и затем разбирали его чуть ли не построчно. Преподаватель (здесь его нужно было называть Герр Профессор) разжевывал ученикам каждую фразу, и, судя по всему, рассказывал очень много всего интересного - но Андрей не понимал и половины из того, что прочитал, не говоря уже о более глубоком, скрытом, переносном смысле.

Первой шла драма Борхерта, и когда одноклассники по очереди читали отрывки, Чернову казалось, что его мозг улавливает только отельные обрывочные слова: ага, это слово «лежать». Это «дверь». А это имя героя. Отлично, но что это все вместе значит?...

Профессор Хакль щадил Андрея, не заставлял его читать вслух, и после особенно важных, ключевых моментов переспрашивал: вы все поняли, герр Чернофф? Да-да, поспешно кивал Андрей, хотя понял от силы два слова, да-да.

А ведь по всем этим прочитанным произведениям нужно потом написать анализ...

Почему-то ему было стыдно признаваться, что он не понял ни-че-го.

Это было совершенно необъяснимо даже для него самого: казалось бы, что такого ужасного – признаться, что чего-то не понял, ведь все же в курсе, что он не знает язык. Все знают, что он учился по совсем другой программе. Что в этом такого криминального – не понимать? Но Андрей не мог. Ему казалось, это уронит его в глазах остальных. Он мозгом понимал, что до него никому нет никакого дела, что никто и не вспомнит про него уже через пять минут, но... не мог. Ему казалось, признаться в непонимании – это расписаться в собственной никчемности. Слабости. Бесполезности и глупости. И одно только слово навсегда отпечатается на нем несмываемой «черной меткой». Учителя будут думать, что он – идиот. Одноклассники начнут смеяться за спиной. Как смеялись его одноклассники там, в русской школе, над теми, кто чего-то вечно не понимал. Лопух, тормоз, тупень, граф де Билл – как только не хихикали над несчастными... Проще было молча получить «пару» на контрольной, чем при всех сказать, что ты чего-то не понял. Этот страх перенесся и сюда... здесь было еще страшнее, потому, что Андрей просто не понимал, как его называют одноклассники, и что они между собой говорят... даже если профессор обзовет его дауном, Андрей все равно его не поймет; и это было так страшно, так мучительно – и так унизительно... нет. Признаваться в собственной беспомощности – ни за что. На него и так, кажется, все смотрят, как на слабоумного деревенского дурачка – как же, неотесанный, недоразвитый русский, вырвавшийся из-за своего железного занавеса в просвещенную и современную Европу, ушедшую далеко вперед...

Больше всего на свете ему хотелось, чтобы про него забыли. Перестали спрашивать, понимает ли он. Перестали заглядывать в его тетрадь. Дали возможность просто втянуться, вслушаться, уловить хотя бы общую систему.

Нет, на него никто не давил, к нему были снисходительны, специально строили объяснения доходчиво, выбирали слова попроще, если видели в его глазах панику. Профессора ведь все видели... Они так старались помочь ему адаптироваться, так искренне пытались «вытянуть» его... разумеется, они прекрасно понимали, какой это стресс для любого, даже самого гениального человека – новая страна. Новый язык. Новая школа. Они ничего не требовали от Андрея, даже того, что должны были бы, и Чернов искренне говорил всем «спасибо», но... он не понимал. И чем дальше – тем больше нарастал ком неосвоенных знаний.

И еще был английский.

Английский, как камень преткновения.

Там, куда Андрей попал, английский был самым обычным иностранным языком, который есть у всех. Обязательным иностранным языком, который учили лет с десяти. А Андрей в своей школе учил с десяти лет про хауптштадт Берлин. И так ненужно это все заученное было – и про Берлин, и про Эрнста Тельманна, и про границы - что даже до сносного разговорного уровня не дотягивало. А английского не было вообще.

Учительница, фрау Майер, сразу все поняла: наверное, она не первый раз видела детей, приехавших из России, и примерно знала их уровень (а точнее, его отсутствие) владения иностранными языками. И после первого же урока подошла к нему, встав так, чтобы ее не слышали остальные.

- Андреас, - сказала она, - открой свой школьный план.

Парень уловил знакомые слова и послушно достал ежедневник на пружинке, заменявший местным школьникам дневник. Фрау Майер отчеркнула карандашом два часа дополнительного времени.

- Приходи, будем начинать все с начала.

И Андрей ходил. Зубрил времена, зубрил формы глаголов, пытался уложить в голове сразу параллельно два языка – немецкий и английский. Иногда у него наступал какой-то коллапс: он не мог вспомнить слово ни на одном из двух языков, начинал говорить, запинался, сбивался, беспомощно смотрел перед собой – и осознавал, что в голове у него смертельная, ровная белая пустота. Преподаватели терпеливо ждали, повторяли вопросы, и Андрей силился, старался переключить свою голову, беспощадно смешивал языки, стараясь объяснить хотя бы что-нибудь...

Он уставал смертельно, но честно отрабатывал выпавший ему шанс: с восьми утра и до четырех (а иногда и пяти, если учителя назначали ему факультатив) он занимался в школе. В шесть начиналась тренировка. И только в девять парень попадал в свою комнатку в общежитии, где, наскоро прожевав бутерброд, снова садился за учебники.

Когда Чернов ощущал, что в его голове образовалась вязкая каша, а сам он сейчас заорет, затопает ногами и порвет все учебники в клочья – тогда он вставал, подходил к окну и смотрел на вечерние огоньки Берлина.

- Спасибо тебе, господи, - выдыхал он, прижавшись лбом к прохладному стеклу, - за этот город спасибо. Не отбирай у меня его, я все сделаю, все выдержу, честное слово.

Наливал себе чаю, глубоко вздыхал. Закрывал глаза, с силой тряс головой. Делал глоток – и снова садился к тетрадям. Итааак... гебен – габ – гегебен... геен - гинг – геганген...

Все эти трудности он ни за что бы не променял на легкую и беспроблемную учебу в прошлой своей, русской школе. Ни за что! Его свобода была упоительна.

Он жил один. Один! В его распоряжении была небольшая – около 15 метров – квадратная комнатка, одна дверь из которой вела в общую для четырех таких же комнаток кухню и коридор, а вторая – в его личный душ. У него был свой душ! У него было свое зеркало над раковиной, и никто не мог помешать ему ни корчить самому себе рожи по вечерам, ни пританцовывать под душем.

В его комнате было все, о чем он мечтал, живя с родителями. У него был свой личный шкаф, куда никто не мог влезть и повесить свои вещи. Никто не раскладывал его вещи в другом, «правильном» порядке, никто не проверял, ровно ли сложены полотенца.

У него был свой собственный стол, принадлежащий лично ему, и никто не стоял у него за плечом, контролируя, что именно он пишет, и что прячет в ящики.

У него был свой маленький холодильничек, на котором стоял его личный электрический чайник, и Андрей в любое время суток мог сжевать кусок колбасы или выпить чаю с печеньем без страха услышать нечто вроде «надо было нормально ужинать, а не кусочничать!»

В его комнате не было кухонной плиты и раковины, и он кулинарничал на общей кухне, но это совершенно его не напрягало: своих соседей он видел редко, они учились в университете и точно так же, как он сам, просиживали вечера в библиотеках или за книжками. Просторная кухня была полностью в его распоряжении, никто не мешал, никто не лез общаться, и Андрей был просто счастлив. Он никому и ничего не был обязан. Он мог купить кусок сыру, хлеба и колбасы – и всю неделю есть бутерброды. Мог купить кило картошки, мог сварить себе суп, мог изобразить даже нечто вроде макарон по-флотски: пригодились Женькины уроки кулинарии. Он готовил себе так, как хотел он сам: если невкусно – ок, залить кетчупом, и сойдет. В самом крайнем случае, можно выбросить неудавшееся блюдо в мусорное ведро, и никто не устроит скандал с припевом «мать старалась, а ты продукты переводишь».

Эта нехитрая жизнь, для местных ребят бывшая чем-то обыденным, скромная комнатка, небольшая стипендия – все это для Андрея казалась вершиной рая и пределом его мечтаний. И он так старался эту мечту не упустить... ради нее он готов был грызть несчастные артикли и падежи зубами, и закусывать на десерт английским презент континиумом.

Его ежемесячная стипендия была распределена очень жестко: часть автоматически списывало общежитие, за комнату. Часть – тоже автоматически - уходила в оплату его медицинской страховки, обязательной для всех учащихся. Еще часть отправлялась в уплату ученического проездного, который действовал во всех видах транспорта. И только то, что оставалось от всех этих обязательных выплат, Андрей мог тратить на себя. Но и этой жалкой крохи ему казалось много: покупал он только продукты, да и то весьма экономно. Укладывая между страниц немецко-английского словаря очередные сэкономленные двадцать марок, он ощущал себя как минимум Крезом. Ну и подумаешь, что на эти двадцать марок купить можно пока не так уж много? В следующем месяце будет еще двадцать. И это уже сорок! Это – маленький кусочек мечты, мечты найти своего Женьку. Пересчитывая свои сбережения, Андрей видел в своих руках кусочки билета в Израиль. Кусочки билета, кусочки пути к тому, кого видел во сне, и кто нужен был ему с каждым днем все сильнее и сильнее. И Андрей каким-то десятым чувством ощущал, что и Жене он тоже сейчас очень нужен – словно какая-то незримая ниточка между ними натягивалась иногда, вибрировала и звала, позванивая от их общей боли.

«Подожди меня, мой хороший, - словно в бреду повторял он, невидящими глазами уставясь в окно на берлинские огоньки, - потерпи еще совсем немножко, я уже скоро, я обещаю, я смогу, я приеду!»

Чернов экономил на всем... он ничего не покупал себе, кроме самого необходимого. Купить пришлось только куртку – очень уж холодно было зимой в его осеннем пальтишке. Каждый день он ходил смотреть на витрину, где лежали кожаные переплетеные браслетики – но пока иметь их не позволял бюджет. Чернов их просто проведывал, как старых друзей: вы еще здесь? Ждете меня? Ждите-ждите, вот накоплю еще немножко, найду моего Женьку, и мы вместе придем за вами...

Ему не было тяжело. Он воспринимал это, как вызов. Он видел цель. И он шел к ней.

Ему нравилось в своей жизни все.

Все, кроме одноклассников.

Они казались Андрею невыносимыми.

В общем-то, они были ничуть не лучше и не хуже его прошлых одноклассников.

Просто те хотя бы говорили на понятном ему языке... А эти общались между собой, смеялись над чем-то – а Андрею казалось, что они смеются над ним. Косятся на него, хихикают, что-то обсуждают. Если кто-то из них подходил к Чернову и пытался пообщаться, становилось еще хуже: Андрей начинал пунцоветь, мямлить, запинаться, из головы сразу вылетало все, что он успел выучить, и даже на банальный вопрос он не мог ответить – просто потому, что не мог его понять, а если и понимал, то забывал сразу все слова в ответ. Он чувствовал себя непроходимо тупым, и ему казалось, что именно так и называют его все вокруг.

Это было просто мучительно. Внутри Андрея все разрывалось от бессилия и обиды.

«Вы даже не представляете, как много я хотел бы рассказать вам, - про себя кричал он учителю истории, - я так много знаю интересного о той теме, которую мы проходим! Я так хотел бы рассказать! Но...»

Наверное, так чувствуют себя внезапно онемевшие люди: внутри у них бушует буря из невысказанных эмоций, но вслух они не способны проронить ни звука...

Разумеется, Андрей всегда и везде сидел один. Он сторонился остальных, никогда не подходил ни к кому сам – а одноклассники, пару раз не получив от него ни слова в ответ, тоже перестали проявлять инициативу.

Возможно, они и не смеялись над ним, а сочувствовали. Возможно, иногда позволяли себе беззлобно пошутить над его молчаливостью. Возможно, даже допускали ядовитый сарказм. Но ничего этого Андрей не знал и не понимал. Он просто сидел посередине класса, за своим одиноким столом, как единственный выживший полярник на льдине, и в ушах у него стоял равномерный непонятный гул. То там, то здесь вспыхивали огоньки уже знакомых слов. Но общий смысл всегда ускользал... Андрей так привык к этому, что просто перестал прислушиваться.

Он существовал в вакууме. Вакууме тишины и отторжения.

Он делал вид, что ему неинтересно. Неинтересно принимать участие в разговорах на переменах; неинтересно участвовать в различных групповых проектах или дискуссиях на занятиях; неинтересно обсуждать заданный преподавателем вопрос... Так было проще сохранить хотя бы некое подобие достоинства: Андрею казалось, догадайся хоть кто-нибудь, как ему не хватает общения – и Чернов умрет от стыда. Ему казалось, что он выглядит жалко. Что каждая его улыбка выглядит заискивающе. Что каждое его слово – неловко и коряво.

Поэтому он всегда сидел молча. Не задавал вопросов, чтобы не нарваться на исправления и не уловить насмешливый взгляд. Не переспрашивал. Никогда ни у кого ничего не уточнял, если не понимал - хотя из-за этого иногда приходил невовремя или забывал про праздничные дни и каникулы. Он всегда молчал... Внимательно слушал профессоров – они его даже в пример ставили, мол, вы вот болтаете, а герр Чернофф... Герр Чернофф несмело улыбался, и день считался удачным.

Его одноклассники казались ему ужасно развязными. Бесцеремонными. Они позволяли себе громко смеяться на уроках, высказывать с места свое мнение, перебивать учителя, не стеснялись переспрашивать, если не поняли, не стеснялись поболтать с учителем на какую-нибудь околопредметную тему... Они могли встать и пойти в туалет, не спрашивая разрешения. Они пили воду из бутылок прямо на уроках. Они не стеснялись сказать, что не читали заданное и не знают, о чем идет речь. Андрею это было внове... Он, воспитанный в суровой дисциплине общеобразовательной школы, помноженной на домашнюю жесткую иерархию, даже помыслить не мог вести себя хотя бы вполовину так же. О да, про себя думал он, это и есть свобода, и это, конечно, неплохо, но... но как это раздражает! Как раздражают болтающие между собой девчонки, как они мешают слушать учителя! Как раздражают вечно все уточняющие парни с первой парты, считающие своим долгом на каждую фразу привести пример или просто высказать свое мнение! Кому интересно их мнение? Я не хочу слушать их мнение, я хочу слушать факты от учителя! Даже сами учителя, которые не считали необходимым делать замечания болтающим, послушно отвечали на каждый глупый вопрос и прерывали свой рассказ из-за любого комментария – даже они раздражали.

«Наша физичка давно уже гаркнула бы так, что штукатурка упала бы, - думал Андрей, недовольно кривясь от очередного тупого вопроса, - а математик шибанул бы кулаком по столу, если б на уроке не стояла звенящая тишина...»

А потом наступила пора контрольных работ.

Андрей очень боялся этих контрольных работ. Он прекрасно понимал, что написать анализ прочитанного произведения с его уровнем немецкого – это смертельный номер, под куполом цирка и без страховки. Или вот, например, история. Он, конечно, днями и ночами зубрит учебник, но каждый раз, когда натыкается на какое-нибудь новое слово, просто впадает в ступор. Как можно ответить на вопрос, который ты не понимаешь? Как можно найти ответ, не понимая условия задачи? А в той же математике, например, как? Он читал строчки – и не понимал ни слова. Там про что? Про треугольник? Или надо найти площадь? Или высчитать процент? Или составить уравнение? Господи, чего от него хотят-то?...