Два. 1.

Поездка в Германию приближалась, и когда до нее осталась ровно одна неделя, Чернов, словно невзначай, перед тренировкой подошел к Дмитрий Палычу с какими-то бытовыми вопросами.

- А Женя поедет с нами? – наконец, задал он свой главный вопрос, ради которого и задумывал все это интервью. Тренер посмотрел на него внимательно.

- Нет, не поедет.

- Почему?

- Потому, что он не участник.

- Но ведь Вы вчера сказали, что Артем из-за травмы не может ехать...

- Да.

- Значит, одно свободное место в группе есть?

- Это Женя тебя попросил поговорить со мной? – внезапно нахмурился Дмитрий Палыч.

- Нет, - испугался Чернов, - он ничего не знает.

- Тогда почему тебя это волнует?

- Мне нужна... поддержка, - выкрутился Андрей, отчаянно краснея. Ну, в самом деле, не признаваться же, что он не хочет расставаться со своим другом даже на минуту?

- Я подумаю, - сухо сказал тренер и отправил его в раздевалку.

Женя, как обычно, ждал его там, разложив на коленках книжку.

- Твой отец почему-то не хочет, чтобы ты ехал в Германию, - Андрей мрачно стащил с себя футболку и отшвырнул ее в сторону, - не понимаю, какого черта.

- А я понимаю, - спокойно ответил Женя, не поднимая головы от книги, - он боится, что я сбегу.

- Куда сбежишь? – не понял Чернов, замерев на полпути к душевой.

- Не знаю. Куда-нибудь. Просто сбегу.

Женя снова уткнулся в книжку. Андрей пожал плечами, но отложил расспросы на потом: в конце концов, это можно сделать за ужином.

Но и за ужином разговора почему-то не получилось. Они, как обычно, посмеялись над одноклассниками, обсудили учителей, и, стуча зубами, снова и снова кипятили чайник, забравшись с ногами на диван.

В их городе отопительный сезон не зависел от погоды. Почему-то властьимущие каждый год затевали ремонт котельных и теплоцентрали именно в октябре, когда по утрам уже вовсю замерзали лужи, а холодный ветер выдувал из домов остатки тепла через щелястые рамы. Сейчас, в конце октября, температура по утрам удерживала прочный минус, но днем иногда еще разогревало до +11, что позволяло обозвать погодные качели «недостаточным условием для подключения отопления».

Детские сады и школы уже пыхтели раскаленными радиаторами, а вот в жилых домах, которые не являлись «объектами соцкультбыта», было адски холодно. Дома у Андрея в большой комнате, где отец смотрел телевизор, стоял небольшой электрический обогреватель, круглый, с нагревающейся докрасна спиралью. Он «жрал» огромное количество электроэнергии, и мать постоянно ворчала, что можно было бы и потерпеть, не устраивая около дивана локальный Ташкент. Однако этот маленький Ташкент делал всю квартиру немного теплее и уютнее. У Жени же дома никакого обогревателя не было, и мальчикам приходилось довольствоваться чаем, натянутыми носками и свитерами.

Сегодня было особенно холодно: видимо, стены дома утратили свое последнее накопленное тепло, и теперь сами по себе генерировали уличный холод, спасая только от ветра.

- Кто сказал, что в аду – огонь и котлы? – Женя, стуча зубами, натянул рукава свитера на пальцы и взял ими горячую чашку, - Врал! Там мороз.

- Можно попрыгать, чтобы согреться, - скривился Андрей.

- С моим больным коленом я долго не пропрыгаю, - мотнул головой Женя, - зато мы можем перетащить на диван одеяло. И налить в пару бутылок горячую воду. По крайней мере, это немножко обогреет пространство одеяла изнутри.

Мальчики, стуча зубами и передергивая плечами, быстро вскипятили чайник, уселись с ногами на диван и закутались в одно большое одеяло. Бутылки с кипятком они уложили в ногах, но согревало это слабо: Женя мелко дрожал, и Чернов, недолго думая, обнял его за плечи, прислонив к себе. Парень напрягся под его руками.

- Извини, - испугался Андрей и собрался отстраниться, но Женя мазнул по нему взглядом, вздохнул – и прижался поплотнее, обхватив руками руки.

Андрей снова поймал себя на том же самом чувстве, которое его охватывало каждый раз, когда Женя оказывался близко: сердце начинало выпрыгивать из горла, в глазах темнело, и где-то в животе что-то мелко-мелко вибрировало. Сейчас весь парень был у него в руках, и Андрею опять захотелось провести губами по его волосам. Вот же она, прямо перед его носом темная макушка, доверчиво подставленная. И снова пахнущая чем-то приятным.

- Вкусно пахнет, - Андрей втянул воздух еще раз и, решившись, ткнулся носом в источник запаха. Женя пошевелился, немножко развернув голову.

Андреев нос проехал по виску и щеке, и он испуганно отшатнулся: Женя смотрел на него вполоборота.

- Ты снова не хотел, да? – тихо сказал он. Чернов покраснел.

- Я... хотел.

- Андрей...

- Прости.

- Андрей. Посмотри на меня.

Чернов усилием воли перевел глаза на Женю. Тот сидел, не отодвигаясь, все так же прижимаясь к парню и глядя на него в упор.

- Может быть, я и ошибаюсь... но...

Женя немного подался вперед, слегка развернулся – и мягко дотронулся губами до губ Андрея. Сердце Чернова заколотилось так, что едва не проломило ребра. Он осторожно потянулся навстречу – и перехватил движение губ. Поцелуй получился совсем коротким, но они оба отдернулись друг от друга, как от прикосновения к горячей сковороде.

С расширенными от собственной смелости глазами, мальчики в упор смотрели друг на друга, и молчали. Вместе с этой смелостью пришла неловкость, и теперь они оба не знали, что с ней делать.

- Только не извиняйся, - первым нарушил молчание Женя.

- И ты не говори, что об этом надо забыть, - не остался в долгу Андрей.

Они переводили дыхание, начиная немного улыбаться – словно бы самый гребень волны они, как серферы, прошли, и теперь можно было немного расслабиться.

- Ты же сказал, что не умеешь целоваться.

- Я и не умею.

- Ты хочешь сказать, что ты – великий импровизатор?

- Я способный.

- И скромный.

- И смелый.

Чернов снова осторожно поцеловал Женю, и тот ответил ему, обняв за шею.

Осмелев и вдохновенно целуясь, мальчики не услышали мягкой возни ключа в замке, и голос Дмитрий Палыча застал их врасплох.

- ЭТТТТТО ЧТО ТАКОЕ?!

Это был даже не крик. Это был рык. Вопль. От него вполне могла бы посыпаться штукатурка, если бы она была. От этого вопля мальчишек сбросило с дивана, и бутылки воды, вывалившись из-под одеяла, неприкаянно покатились по линолеуму.

- ДмитриПалыч, - мгновенно пересохшими губами забормотал Андрей, - ДмитриПалыч...

- Что – Дмитрий Палыч? – с перекосившимся от гнева лицом заорал тренер, - что? Вот этим вы тут и занимаетесь каждый день? В моем доме??

- Нет, честное...

- Замолчи!

- Пап...

- И ты замолчи! Не зря мать подозревала, что ты – ненормальный! Больной! Моральный урод! У меня не может быть такого сына!

- ДмитриПалыч! – возмущенно повысил голос Андрей, внезапно ощутив волну злости, поднимавшейся откуда-то из середины живота, - перестаньте!...

- Ты? Ты, щенок, будешь мне указывать? – как-то по-бабски взвизгнул тренер, резко подвернувшись к нему.

- Да! Я буду Вам указывать! – в ответ заорал Андрей, даже не соображая, что он делает, - Вы не имеете права оскорблять Женю! Он ни в чем не виноват!

- Ах ты, маленький гаденыш, - мужчина зло сузил глаза, - ты меня еще учить вздумал? А я-то смотрю, каждый день друг за другом ходят, с уроков сбегают! Развели тут свои потрахушки, удобно устроились! Теперь еще и заступаешься за этого малолетнего пи...

Чернов даже не понял, как это произошло. Он просто размахнулся – и мощно ударил тренера в нос, не дожидаясь продолжения. Тот не успел отреагировать, замолчал и охнул, завалившись на диван и зажав нос рукой.

Женя стоял у стены, прижав ладони к щекам, и с ужасом глядел на всю эту картину.

- Женя, пойдем со мной, - Андрей протянул руку, - я тебя с этим... тут не оставлю.

Парень послушно подхватил свой рюкзак и, как сомнамбула, вслед за Черновым выскользнул из комнаты.

Им вслед понесся отборнейший площадный мат, о существовании которого в лексиконе тренера не догадывались ни Андрей, ни Женя. Однако из комнаты Дмитрий Палыч не вышел – видимо, драться со своим учеником он все же не планировал.

В полном молчании, держась за руки, они добежали до дома Андрея. В их городе не принято было держаться за руки парням, но они оба были так потрясены случившимся, что совершенно ничего не замечали вокруг: ни косых взглядов, ни оборачивающихся на них прохожих.

У самого подъезда они остановились перевести дух.

- Я скажу отцу, что у тебя проблемы дома. Он не должен быть против...

- Ты уверен, что твои родители не выгонят нас обоих?

- Не уверен. Но выбора нет, попробовать стОит.

- Прости меня. Это я виноват.

- Совсем нет. Это я ударил твоего отца, а не ты. Пойдем, холодно...

Нет, Андрей совсем не был уверен в том, что отец воспримет всю эту историю с пониманием - точнее, был совершенно точно уверен как раз в обратном. Поэтому он вовсе не собирался рассказывать причину их конфликта с тренером. Он просто действовал интуитивно и автоматически: увести Женю. Забрать с собой, защитить. И неважно, что он и сам теперь оказался в достаточно сомнительной ситуации: даже если тренер не захочет подавать на него заявление об избиении (как там называется сломанный нос? Причинение вреда здоровью средней степени тяжести?), с карьерой и соревнованиями ему однозначно придется проститься. Но... какая теперь разница? Значение имело только одно: нужно было позаботиться о Жене. И Чернов искренне надеялся, что хотя бы один раз в жизни его родители в этом ему помогут.

Отец выглянул, как обычно, на щелчок замка; заметив незнакомого парня рядом с сыном, он вопросительно приподнял брови.

- Мне нужна твоя помощь, папа, - Андрей не нашел ничего лучше, чем сразу обозначить ситуацию и расставить все акценты. И расчет не подвел: только такая фраза могла включить тот самый инстинкт защиты своего детеныша, который заложен в каждом мужчине с самого его детства. И инстинкт включился. Не говоря ни слова, майор Николай Алексеевич Чернов кивнул и жестом позвал ребят в гостиную.

Мать сидела у телевизора и вязала: она подняла недовольное лицо с брезгливо поджатыми губами, как обычно, готовая уже высказать сыну все свои претензии: и за незнакомого мальчика, которого Андрей «приволок в дом на ночь глядя», и за неуважение к родителям и их вечернему отдыху, и еще тысячу упреков, которые слышал парень почти каждый день. Отец, однако, еще от двери негромко скомандовал своей вознамерившейся возмутиться супруге:

- Танюша, сделай-ка нам чайку, пока мы поговорим.

И поперхнувшаяся своей невысказанной тирадой мать моментально испарилась из комнаты. Уж она-то прекрасно знала: если у ее мужа появляется эта не терпящая возражений интонация, лучше подобру-поздорову убраться подальше и не рисковать собственными нервами.

Для Андрея это было в новинку. Впервые в жизни его родители не выступали единым фронтом против него. Впервые на его памяти мать не стала возражать отцу и устраивать безобразный скандал. Оставалось только надеяться, что чудеса на этом не закончатся...

- Что случилось? – коротко осведомился отец. Андрею показалось, что перед ним сейчас сидит не тот человек, которого он привык видеть все свои 17 лет жизни; и даже не тот, которого он наблюдал последние два месяца. На кресле появился Николай Алексеевич, которого Андрей не знал: майор, уверенный и надежный, как скала, за которой можно спрятаться.

- Это мой друг, папа. Женя. Я рассказывал тебе о нем, помнишь?

- Сын тренера, со вкусными пирогами, - то ли уточнил, то ли подтвердил отец.

- Да. У него... небольшие проблемы с отцом. Конфликт. И в нем виноват я. Мне не понравилось кое-что, мы сильно поспорили, и Женя случайно попался отцу под горячую руку... Я был виноват, поэтому взял на себя смелость и предложил ему переночевать здесь. Ты ведь не против?

Андрей старательно подбирал слова: он не хотел говорить больше, чем нужно, но и без объяснения попросить оставить парня на ночь он тоже не мог. Его отец всю жизнь работал в следствии, ему нужно было четко понимать ситуацию, знать причины и резоны, и больше всего он ценил в людях ответственность за свои поступки. Поэтому Андрей говорил правду, искренне признаваясь в своей вине. Просто это была немножко не вся правда...

Отец перевел взгляд на молчащего, словно в ступоре, парня, и тот вскинул на него огромные, тревожные глаза.

- Завтра я улажу этот конфликт, обещаю Вам, - негромко сказал Женя, - просто сегодня отцу нужно было бы успокоиться.

- Так серьезно поругались? – с какой-то даже теплотой переспросил отец, и Андрей уставился на него в полном недоумении: он никогда не слышал у отца такого голоса. Он слышал все: и пьяное раздражение, и трезвую злость, и пренебрежение, и отвращение, и иронию – но только не тепло. Наверное, способность к сопереживанию проявлялась у его отца исключительно для посторонних людей...

- К сожалению, - Женя опустил голову.

- Ну, все наладится. Ты, если что надо, не стесняйся. Андрей! – голос отца снова приобрел командные нотки, - надеюсь, этот ваш конфликт не отразится на твоем спорте?...

И снова Андрей не смог соврать – его отец за время своей доблестной службы слишком уж хорошо натренировался видеть ложь. Да и не считал Андрей нужным обманывать.

- Не знаю. Посмотрим.

Николай Алексеевич побарабанил пальцами по подлокотнику кресла, выдохнул, кивнул своим мыслям и решительно встал.

- Ну да ладно, чего гадать, завтра будет завтра. Пойдем, выпьем чаю, да и будем укладываться...

Жене определили спальное место в гостиной, на диване. Отец, как кукловод марионетку, пару раз одернул мать, и та оставила попытки высказать свое мнение о происходящем. Напоив мальчиков чаем, отец оставил их одних - «поговорить», пожелал спокойной ночи, шикнул на мать и прикрыл за собой дверь. В квартире воцарилась тишина.

- Мне так стыдно, - тихо признался Женя, обхватывая себя за плечи, - стыдно и страшно. Что я наделал... что теперь будет?

- Это не ты наделал, а я, - так же тихо возразил Андрей, - это из-за меня все случилось.

- Мы оба хороши... А что будет теперь с твоими соревнованиями? – Женя едва не плакал, и Андрей осторожно обнял его.

- Не переживай. Даже если я никуда не поеду, это... это ерунда. В конце концов, я могу перейти к какому-нибудь другому тренеру...

- Да? У вас есть? – парень поднял голову, и Чернов легонько погладил его по плечу.

- Наверное. Какая разница? Главное, чтобы все уладилось у тебя.

- Я завтра заберу свои вещи и уеду к матери, - Женя выдохнул и уткнулся в шею Андрею.

- Уедешь?... – у Чернова все внутри занемело.

- Ты же понимаешь, что я не смогу жить больше у отца...

- Да.

- Мать меня хотя бы из дому не выгонит...

- Да.

- А может быть... может быть, мы поедем вместе? Может, ты сможешь поступить в институт, в Москве? – Женя встрепенулся, вскинулся, и глаза его засияли, - есть же какие-нибудь институты, где не слишком большой конкурс? Мы можем устроить тебя у нас, я уговорю мать, обещаю!

- Посмотрим, - сдержанно улыбнулся Чернов.

Внутри у него словно какой-то кусок души отвалился: Женя уедет. Завтра этого парня у него уже не будет. И не будет никакой Москвы – Андрей не сможет, не потянет, не поступит, он прекрасно это знает и не питает никаких иллюзий. Москвы не будет – а значит, не будет и Жени. Еще пару часов назад, испытывая головокружение от счастья, он и не подозревал, что оно окажется таким коротким. И уже завтра все закончится.

- Женька.

- М?

- Можно, я тебя поцелую?

- Ты мог и не спрашивать.

Чернов ни разу не подумал о том, что их могли увидеть родители; нет, теперь он был уверен, что отец сдержит любые попытки матери «взять в гостиной забытые вещи» или просто пошпионить. Андрею показалось, что сегодня отец наконец-то увидел в нем взрослого человека, имеющего право и на свои проблемы, и на помощь в их решении. Нет, совсем не боялся Андрей того, что их, сумасшедше целующихся в гостиной, застукают; боялся он только завтрашнего дня. Дня, когда этот мальчик, открывший в нем его самого, уедет от него насовсем...

...в тот момент, когда поезд дернулся и медленно покатился, у Андрея словно бы онемело что-то внутри. Смерзлись комком все слова, превратились в колючий иней мысли... он просто смотрел на плывущее мимо окно вагона с бледным лицом и большими темными глазами за стеклом, смотрел на шевелящиеся беззвучно губы, и не мог сдвинуться с места. Самым страшным было понимание, что во всем этом виноват он сам. Ви-но-ват. Ви-но-ват. Колеса набирающего скорость поезда выстукивали это в его мозгу, давно уже проехал мимо Женин вагон, а Андрей все стоял, бессильно опустив руки, и смотрел в одну точку.

Что ему теперь делать? Он остался один. Тренер наверняка уже позвонил его родителям, устроил скандал, может быть, даже сходил в милицию... что его там ждет, дома? Багровый от ярости отец, визжащая и размахивающая руками мать, чемодан у порога, отчисление из школы? Колония для несовершеннолетних? Чернову было все равно. Он ни за что не поверил бы, скажи ему кто еще три месяца назад, что на такое можно наплевать. Но сейчас ему было и в самом деле все равно. Ему хотелось только одного: отмотать назад пленку. Вернуться во вчерашний день. Обрести снова ту общую с Женей тайну, но – вовремя услышать, вовремя исправить, вовремя сделать вид, что все хорошо и невинно. И тогда бы снова сегодня он сидел на занятии, записывая в свой дневник слова о переполнявшем его счастье, а потом бы встретился с Женей, и пошел бы в холодную «хрущевку», и снова бы осторожно обнимал парня, вслушиваясь в каждый шорох, не забывая про бдительность, тихо-тихо-тихо-на цыпочках... Теперь ничего этого нет. Ни Жени. Ни тайны. Ни даже будущего с планирующейся Германией. Он сам все испортил. Но по сравнению с ощущением звенящей пустоты, это не имеет никакого значения.

Чтобы прийти в себя и поднять голову, ему понадобилось полчаса. Еще час он шел от вокзала до спортшколы – пешком, автоматически переставляя ноги. С неба начала сыпаться какая-то сухая мелкая крупка, ветер пронизывал насквозь, но Андрей этого не замечал. Он машинально шел вперед, сгорбившись и засунув руки глубоко в карманы, и сконцентрировавшись только на одной мысли: не плакать. Не плакать, мать твою, Чернов. Ты не девчонка. Соберись. Не смей плакать. На таком ветру и морозе слезы превращаются в застывающие полоски на щеках. И от них краснеет и горит обветренная кожа...

Он собирался просто забрать свои вещи из шкафчика в раздевалке. Молча. Ему не хотелось сейчас никого видеть, не хотелось ни с кем говорить, ничего не хотелось выяснять и выслушивать – просто сесть куда-нибудь в угол, и сидеть там. Долго. Желательно, до конца жизни.

Он как раз запихивал в рюкзак штаны от своей формы, когда дверь открылась, и голос Дмитрий Палыча, еще недавно казавшийся мелодичным баритоном, резко и официально каркнул над ухом.

- Чернов, быстро на татами!

Андрей обернулся, но тренер уже скрылся за дверью. Неужели это будет публичная порка? Отчисление - перед всеми? Прямо там, где еще вчера Андрей побеждал соперников? Весьма изысканный способ сделать процедуру более болезненной для еще вчерашней гордости всего города... Но сейчас больнее уже невозможно. Поэтому – все равно.

Чернов неспешно переоделся и вошел в зал.

У стены на стульчиках сидела комиссия – человек пять, совершенно незнакомые. Вот, значит, как... даже зрители имеются.

- Первое место на региональном, в мае, в прошлом году - второе по стране. Чернов, 17 лет, - голос тренера звучал сухо и недружелюбно, и Андрей равнодушно вышел на ковер перед комиссией. Поклонился смотрящим на него небрежно – какая теперь разница, но так положено в карате: склонил голову, хотя конкретно тренеру, если бы тот был один, Андрей кланяться принципиально не стал бы.

- Сегодня кумитэ с Максимом, - все так же сухо уведомил тренер, и Андрей поднял на него, наконец, глаза: переносица заклеена, нос немного опух, губы презрительно поджаты. Зачем эти показательные выступления перед позором? Унижение будет длиться все два часа? Мол, вот как замечательно я научил этого неблагодарного подонка, он мог бы стать чемпионом! Но теперь пойдет под суд, отсидит свое и сопьется под забором лет через пять...

Началась обычная разминка. Чернов даже не напрягался – зачем, к чему это все, бесполезно, лишнее, просто оставьте меня в покое... но ничего не происходило – ученики размялись, затем, как обычно, последовала ката... Чернов всегда шел вторым. Обычно он жутко волновался, хотя все движения были отточены и выверены часами тренировок. Сегодня же он не думал ни про порядок, ни про точность, ни про общую картинку. Как есть - так и есть. На его лице застыло выражение равнодушной усталости. Мне пофиг, словно бы говорил он, ребята, мне совершенно фиолетово и плевать: на вас, на ката, на чемпионаты...

- Блестяще, - подытожил после его финального поклона какой-то огромный мужик из комиссии, - идеально.

Чернов молча поклонился, вернулся в ряд учеников и сел. Быстрее бы закончилось это все, крутилась в голове мысль, быстрее бы...

Кумитэ у него тоже вышло намного лучше, чем обычно – и снова по причине его полной незаинтересованности в происходящем. Андрей был настолько отстранен от всей этой мелкой мышиной возни, что позволил себе двигаться на автомате. Он едва не упустил тот момент, когда болезненные мысли, поднявшись со дна души, вылились в полноценные удары – тормознул себя в последнюю секунду, не довел удар до конца, испугался мелькнувшей в самом себе ожесточенности. Тренер заметил этот момент и тоже, кажется, струхнул – побледнел, по крайней мере, весьма сильно, и бросил вороватый взгляд на комиссию.

«Понял, скотина, что я представил его рожу в спарринге», - хмыкнул про себя Чернов, и снова едва не засветил незадачливому партнеру с ноги, но отпрыгнул. Комиссия, впрочем, все равно была в восторге.

Чернов все ждал, ждал, когда же вызовут его пред ясны очи – не зря же зрители у стеночки сидят – и распнут, предадут анафеме, заклеймят позором. Но тренировка закончилась, все поклонились и стали расходиться – ничего не случилось. Дмитрий Палыч что-то выслушивал от сгрудившихся вокруг представительных товарищей, кивал и даже улыбался, а Андрей никак не мог понять: на сегодня - все? Казнь отложена? Как так?

- Чернов, в субботу в восемь ноль-ноль на вокзале под часами. Много вещей не брать, - в спину ему долетело от кучки обсуждавших, и Андрей обернулся. Тренер не смотрел на него, и, судя по его лицу, с удовольствием свернул бы Андрюхе шею. Но Андрей был его продуктом и результатом, который нужно показать. Второго такого в запасе не было. Поэтому, видимо, пораскинув мозгами (и соплями, ядовито добавил про себя Чернов) Дмитрий Палыч решил все же сначала завоевать мировое золото. А потом уже сбить корону с головы малолетнего наглеца.

Значит, Германия все же будет.

Правда, это все не имеет значения.