Глава 10.

Азазель :

Я никогда не любил зиму.

В Преисподней её попросту нет - там либо жар, либо тьма, либо жар и тьма одновременно. А здесь, наверху, этот белый пух падал с чёрного неба, ложился на воротник, таял на коже и превращался в мокрые следы, похожие на слёзы, которых я не умел плакать. Я стоял у витрины книжного и смотрел на своё отражение - худой, черноволосый, с сапфировыми серьгами, которые отец подарил мне, кажется, на сотую тысячу лет моего существования. Серьги покачивались. Свет фонаря переливался в них, как в тёмных водах Стикса.

Приказ был простым: найти Арсения, младшего, глупого, сбежавшего из дома без разрешения, и вернуть. Любой ценой. Я не планировал валяться на ангелах.

Но он сбил меня с ног - вернее, я сбил его, но вышло так, что оказался сверху. И теперь стоял над сугробом, стиснув зубы, и смотрел, как рыжая дрянь поднимается на ноги, отряхивает свой капюшон и улыбается мне так, будто я - самое интересное, что с ним случилось за сегодня. За сегодня. У меня - за тысячи лет.

«Меня зовут Михаил».

Миша. Имя было мягким, округлым, как камешек, который долго носят в кармане. Я проговорил его про себя, чтобы запомнить, и тут же обозлился на себя за это. Мне не нужно было его запоминать. Мне нужно было найти брата.

«Его нет в этой булочной».

Нахальство. Наглость, вылитая в слова, упакованная в мягкую улыбку. Я мог бы испепелить его. Я мог бы дёрнуть за нить его судьбы, и он рассыпался бы белым пеплом по этому снегу, и никто бы не узнал. Вместо этого я шёл за ним по скрипучему тротуару, и каждый шаг отдавался во мне, как приговор.

Кофейня пахла горелым и сладким. Девушка за стойкой жевала жвачку, не поднимая глаз от телефона. Я сел напротив Михаила так, будто делал одолжение стулу, потому что если бы я сел естественно, это выглядело бы как согласие, а я не соглашался ни на что. Совершенно. Ни на что.

Чашка обжигала ладони. Я не пил. Он тоже.

- Брат, - сказал он, и это единственное слово прозвучало в его устах так, будто он проверял меня на прочность.

- Брат, - подтвердил я, и лёд в моём стакане треснул, потому что иногда я сжимаю кулаки внутри груди, а не снаружи.

- А если я скажу, что не отдам его?

Внутри что-то дёрнулось. Не гнев - гнев я знаю, умею носить его, как корону. Это было другое. Я посмотрел на него и понял, что он не шутит. И ещё понял, что я не убью его прямо сейчас. Это открытие было неприятным, как холодная вода за шиворот.

- Это не тебе решать, - сказал я, и голос вышел ниже, чем я рассчитывал.

- Это мне нравится, - ответил он тихо. - Такое, знаешь... обречённое. Красивое.

Красивое. Он сказал красивое. Не о брате, не о снеге за окном - о том, что происходило между нами, и в этом «красивом» было больше правды, чем во всех договорах, которые мой отец подписывал кровью. Я подался вперёд, чтобы сказать ему, что у него нет права думать обо мне ничего такого, и увидел, как он смотрит. На мои губы. Без страха. С каким-то жгучим, весёлым любопытством, будто он нашёл на обочине дороги вещь, которой нет в описи, и теперь решает, взять её или пройти мимо.

- Ты не имеешь права думать обо мне ничего «красивого», - выговорил я.

- Кто тебе сказал? - он наклонил голову, и рыжие волосы упали на лоб, на эти нелепые рассыпанные звёзды, которые у него вместо веснушек. - Ты? Или твоя головная боль от того, что происходит?

И вот тут я отнял руки от стола. Медленно, как отнимают руки от горячего. Чтобы не дотянуться. Потому что если бы дотянулся - не знаю, чтобы я сделал. Может, убил бы. Может, нет. Вторая возможность пугала больше.

Он увидел. Этот мальчишка видел всё, и от этого хотелось перевернуть стол и уйти в снег, и одновременно - остаться. Сидеть. Пить этот кофе и плакать от боли в обожжённом нёбе.

- Ты его не отдашь, - сказал я. Это вышло не как угроза. Это вышло как признание, и от него у меня во рту стало горько. - Не сейчас, во всяком случае. Так?

- Так, - сказал он. - Пока он сам не решит.

- А если он решит вернуться?

- Тогда я его не держу..

Он сказал это так спокойно, будто отдавал мне нечто большее, чем брата. Будто отдавал мне выбор, которого у меня не было никогда. Я смотрел на него, и в груди у меня, там, где положено быть пустоте, что-то тёплое, осторожное, как зверёк, высунуло морду из норы. Я не знал, что это. Я отпил кофе, чтобы это тепло не успело разрастись. Обжёг язык. Поморщился. И остался сидеть.

Он улыбнулся...

Мы просидели так до рассвета. Окно затянуло морозным узором, фонари погасли один за другим, и в кофейне стало тихо так, что слышно было, как гудит холодильник, как шуршит снег за стеклом, как дышит он.

Я смотрел, как он дышит.

Это было хуже всего. Я, первый принц Преисподней, старший сын того, чьё имя не произносят в молитвах, сидел и смотрел, как дышит ангел. Я замечал, как поднимается его плечо под толстовкой, как на выдохе чуть вздрагивают ресницы, как горькая складка появляется между бровей, когда он думает о брате, о своём подопечном, о том, что ждёт его за углом. Я мог бы прочесть его мысли. Мне хватило бы одного касания ауры. Я не касался. Потому что боялся, что там - тоже тепло. Или, что хуже, - что там холод, и тогда я не смогу отвернуться.

- Ты собираешься всю ночь на меня пялиться? - спросил он, не открывая глаз.

- Я собираюсь всю ночь решать, как тебя убить, - ответил я.

- И как успехи?

- Плохо. Ты слишком нахально улыбаешься для умирающего.

Он засмеялся. Тихо, в чашку, но смех всё равно покатился по кофейне и ударился о мою грудину изнутри. У меня перехватило дыхание. Я вцепился в чашку так, что она чуть не треснула..

- Азазель, - сказал он, и моё имя в его устах прозвучало как что-то, что можно трогать руками, - скажи честно. Ты ведь не знал, кого найдёшь под снегом.

- Я не знал, что найду ангела. - Это было правдой.

- А если бы знал?

Я посмотрел на него. На рассветное, серое, уставшее лицо, на рыжие волосы, торчащие в разные стороны, на веснушки, которые погасли, потому что света было мало. И понял, что не могу соврать. Не этому. Не сейчас.

- Тогда я бы пришёл быстрее, - сказал я.

И увидел, как он краснеет.

Медленно, снизу вверх, как рассвет на этом дурацком сером небе. Сначала шея, потом щёки, потом кончики ушей - и всё это под веснушками, которые снова загорелись, будто в них задули уголёк. Он опустил глаза. Он, который весь вечер держал меня на крючке, вдруг стал мальчишкой, которому сказали что-то слишком настоящее.

- Это нечестно, - пробормотал он.

- Что нечестно?

- Ты. - Он поднял глаза. - Ты не должен быть таким.

- Каким?

- Настоящим.

Я не ответил. Я не знал, что отвечать. Я не знал, что делать с тем, как он смотрит, и с тем, как я смотрю в ответ, и с тем, как между нами, через стол, через две чашки кофе, через пять тысяч лет вражды, протянулось это тепло, которое я не просил и от которого не мог отказаться...

За окном посветлело. Снег шёл всё ещё, тише, крупнее, как будто устав за ночь. Где-то спал мой брат и не знал, что я в двух кварталах от него и не иду к нему, потому что не могу встать.

Михаил допил кофе.

Он встал. Надел куртку. И, проходя мимо, коснулся моего плеча - всего на миг, ладонью, сквозь чёрный свитер, будто проверяя, тёплый ли я. Я ощутил это касание всем телом, до последней косточки. Он вышел в снег, и колокольчик над дверью звякнул у меня в голове, как метроном, сбившийся с такта.

Я остался сидеть. Чашка в моих руках давно остыла. Где-то там, в холоде и снеге, шёл ангел с рыжими волосами и веснушками, и уносил с собой моё сердце - то самое, которое я всегда считал выдумкой..

Впервые за всё время я не знал, что будет дальше, и не хотел это узнавать заранее. Я хотел просто пойти за ним.

И я пошёл....