Глава 9.

Кирилл :

Я вышел на улицу, потому что в подсобке стало слишком тепло.

Не от батареи. От него. От того, как он сидел там на подоконнике с тарелкой на коленях и смотрел на рис так, будто это не рис, а что-то, что ему подарили впервые в жизни. У меня внутри всё сжималось от этого взгляда, и я не знал, что с этим делать. Пять тысяч лет существования, а я стоял в магазине, забитом книгами, и не мог подобрать ни одной подходящей цитаты для того, что чувствовал.

Снег падал кружевом. Я прикрыл дверь, чтобы холод не шёл внутрь, и вдохнул воздух полной грудью. Он колол лёгкие, и это было хорошо. Это было по-человечески.

А потом воздух справа от меня поменял плотность.

- Ну как, братишка?

Я не обернулся. Я знал этот голос. Медовый, тягучий, с той особенной интонацией, от которой у смертных женщин подгибались колени, а у меня обычно начинала болеть голова.

Михаил стоял, привалившись к витрине плечом, руки в карманах длинного рыжего пальто, которое на нём сидело так небрежно, будто он только что снял его с чужой вешалки. Волосы - рыжие, волнистые, чуть тронутые рыжиной того оттенка, который бывает у осенних клёнов за секунду до того, как они вспыхнут. На лице - улыбка, от которой у любого нормального человека возникало желание проверить, все ли ценные вещи на месте.

- Дьяволёнок кушает в подсобке, - продолжил он, кивая в сторону витрины. - Ты заставил Принца Преисподней работать? Ахахах.

Он засмеялся - тихо, чтобы не слышно было внутри, но так, что смех всё равно прошёл сквозь стекло, обволакивая, как патока.

- Он сейчас тебя увидит, - прошипел я.

Голос вышел резче, чем я хотел. Я сам это услышал. И почувствовал, как щёки начинают гореть. Как всегда. Пять тысяч лет - и я краснею, как мальчишка, пойманный за подглядыванием.

Михаил изогнул бровь. Медленно.

- Брысь, - сказал я.

- Сам брысь, - шепнул он с улыбкой, которая была бы прекрасна, если бы не была такой наглой. - Я загляну вечерком.

Он подмигнул - и исчез. Не растворился красиво в снежинках, нет. Просто перестал быть справа от меня, оставив после себя лёгкий запах корицы и что-то ещё, едва уловимое - вроде озона перед грозой. Я постоял ещё секунду, ругая себя за то, что не заставил его уйти сразу, и вернулся внутрь.

Арсений сидел на подоконнике в подсобке, доедая рис.

Он поднял голову, когда я вошёл, и я увидел, как его глаза - янтарно-карие, с этими чёрными искрами по краю радужки - сузились. Он смотрел не на меня. Он смотрел мимо меня, туда, где за стеной только что кто-то был.

- Ты... - начал он.

- Ешь, - сказал я, садясь на стул напротив. - Холодный рис невкусный.

- Ты вышел покурить?

- Я не курю.

- Тогда с кем ты разговаривал?

Он отставил тарелку на подоконник. Движение было спокойным, но я видел - по тому, как он сжал пальцы, как чуть подался вперёд, - что он весь собрался. Как зверь перед прыжком. Или как тот, кто всю жизнь привык, что за дверью всегда кто-то стоит и слушает.

- С ветром, - сказал я.

Арсений посмотрел на меня долго. Его лицо ничего не выражало - вот эта способность у него была отцовская. Клиническая, отточенная пустота. Но я видел его ауру. И аура у него в этот момент была как у человека, который стоит на тонком льду и слышит, как под ногами трещит.

- Врёшь, - сказал он.

- Вру.

Я не стал оправдываться. Он бы почувствовал ложь, если бы я начал. А так - простое признание, без деталей, без лжи в самой лжи. Это работало лучше. Я это знал.

Он молчал. Смотрел на меня, и я видел, как в его голове проносится тысяча вариантов...

*****
От лица автора :

Михаил отошёл на десять шагов, не больше. Ровно столько, чтобы витрина книжного осталась за спиной, а снег под ногами стал единственным свидетелем. Он поднял лицо к небу - рыжие пряди выбились из-под небрежно накинутого капюшона, снежинки садились на ресницы, на веснушки, на губы, и он улыбался. Не той улыбкой, что для Арсения, для Кирилла, для чужих окон. Для себя. Той, что бывает у человека, который только что сунул руку в чужой карман и вытащил не кошелёк, а маленькую тёплую тайну.

Пять тысяч лет. Он помнил, как выглядел снег до того, как смертные научились давать ему имя. Помнил, как пахла земля, когда по ней ещё никто не ходил. И всё равно - вот этот конкретный вечерний снег в этом конкретном городе был лучше. Потому что за спиной, в подсобке, сидел мальчик с янтарными глазами и ел рис. Потому что где-то в морозном воздухе висела чужая тревога, и это было вкусно.

Михаил сделал ещё шаг - и споткнулся.

Не обо что-то. Об воздух. Так бывает, когда мир на долю секунды перестаёт быть тем, чем был, и становится другим, а ты не успеваешь переставить ногу. Он полетел вперёд, неловко, по-человечески, взмахнул руками, и снег принял его в объятия - мягко, с хрустом, с привкусом чужих следов на языке.

А сверху - тяжело, тепло, неожиданно - лёг кто-то ещё.

Михаил замер. Под его спиной - сугроб. На его груди - колено. Чуть выше - ладонь, вжатая в снег по обе стороны от его головы. И лицо. Очень близко. Зелёные глаза, настолько зелёные, что в них, кажется, можно было заблудиться и не найти дороги обратно. Сапфировые серьги покачивались в ушах, ловя свет фонаря - тёмно-синие, как ночное море, в которое страшно смотреть, потому что оно смотрит в ответ. Тёмные волосы, влажные от снега, падали на лоб. Губы приоткрыты. Дыхание - частое, тёплое, отдающее чем-то горьким, дымным, из-под земли.

- Твою ж мать, - выдохнул незнакомец. - Ангелы в центре города.

Сердце Михаила дрогнуло. Он сам это почувствовал - не метафорически, не поэтически. Что-то внутри, что пять тысяч лет билось ровно, как метроном, сбилось на один такт. А потом ещё на один. И вместо всех слов, которыми он умел жонглировать, вместо всего меда, которым умел заливать уши, в голове осталось одно, простое, как удар:

Он тот самый. Твой....

Михаил покраснел.

Не благородно, не сдержанно - как мальчишка, как смертный, как тот, кто никогда раньше не краснел и теперь не понимал, что с этим делать. Веснушки стали ярче, будто снег под ними подтаял. Горло сжало. Он открыл рот - и не нашёл ни единой подходящей реплики. У него, у того, кто мог разговорить камень, кто мог продать смертному его же собственную тень, - не было слов.

Азазель растерялся.

Это было видно. По тому, как он чуть отстранился, но не встал. По тому, как его зрачки расширились - зелёный потонул в чёрном, - и как он торопливо, будто стирая оплошность, нахмурился. Колено осталось на груди Михаила. Слишком интимно, слишком правильно, слишком страшно.

- Что ангелы делают в центре города?!! - потребовал он ответа, и голос у него был как низкий раскат, как отголосок чего-то, что редко выходит на поверхность. Он злился. Он нахмурился. И всё это время смотрел на Михаила так, будто не мог отвести взгляд, и каждое следующее слово давалось ему тяжелее предыдущего.

Михаил моргнул. Медленно.

- То же, - сказал он, и голос предательски сел, так что пришлось фыркнуть, чтобы вернуть себе хоть каплю дерзости, - что и Сын Дьявола тут.

Тишина. Снег падал. Где-то далеко проехала машина, сменив свет фар на красный, потом на зелёный. Мимо, по другой стороне улицы, прошла парочка, и девушка оглянулась: два парня в снегу, один на другом, у витрины книжного. Она улыбнулась чему-то своему и пошла дальше.

- Ты знаешь, кто я, - сказал Азазель.

- Я знаю, кто ты, - подтвердил Михаил.

Он не мог не знать. Аура Азазеля была как горячая смола - тяжёлая, липкая, пропитанная отцовским запахом, тем самым, который Михаил помнил от других, от старших, от боёв, в которых они оба, по разную сторону фронта, не участвовали лично, но слышали свист. Это была аура Первого Принца. Аура того, кого в Преисподней привыкли бояться без объяснений.

И всё же. Всё же это была ещё и аура того, кто только что лежал лицом к лицу с ангелом и краснел.

Нет. Азазель не краснел. Азазель был выше этого. Азазель смотрел так, будто решал, убить или допросить. И его пальцы, продолжавшие упираться в снег по обе стороны от головы Михаила, слегка дрожали - от холода, конечно. Только от холода. Никто не согреется о сугроб, но пальцы дрожали у обоих, и это было единственным, что их связывало сейчас, кроме этого неправильного, слишком близкого расстояния.

Михаил сделал то, что делал всегда, когда не знал, что делать. Он улыбнулся.

Не медово. Не нагло. Просто - улыбнулся, чуть-чуть, одним уголком губ, и от этой улыбки веснушки пошли гулять по его лицу, как будто сами решали, где им остановиться.

- Слезь с меня, - сказал он мягко. - Или, знаешь, не слезай. Мне, в общем-то, не жалко.

Азазель отшатнулся так резко, будто его ударили. Поднялся в один рывок - плавно, зло, красиво, - выпрямился, и снег посыпался с его плеч, с волос, с ресниц. Он смотрел вниз, на ангела, всё ещё лежащего в сугробе, и вид у него был такой, будто он только что увидел нечто, чего не должно существовать. Опасное. Неправильное. И именно поэтому - притягивающее.

- Ты, - сказал он.

Дальше он не нашёл слов. Это было видно. Он привык, что слова - оружие, и вдруг оказалось, что оружие не стреляет. Что все его заготовленные угрозы и холодные фразы исчезли где-то там, в момент, когда он почувствовал под собой чужое тепло. Он стиснул зубы. Он отвёл взгляд - и снова вернул его, будто не мог не. Он понял, что стоит над ангелом слишком долго. И не отходит.

Михаил медленно, с достоинством, выбрался из сугроба. Отряхнулся. Не торопясь, поправил капюшон. И посмотрел на Азазеля снизу вверх - не потому, что был ниже, а потому, что позволял себе эту маленькую наглость.

- Меня зовут Михаил, - сказал он. - Если тебе интересно. Хотя, судя по тому, как ты на меня смотришь, тебе уже интересно.

- Мне не интересно, - отрезал Азазель. Это прозвучало бы убедительно, если бы он не продолжал смотреть на его губы.

- Конечно, - согласился Михаил легко. - Ты просто проходил мимо. Спешил в булочную. И решил по дороге поваляться на ангеле. Обычное дело.

Азазель сжал кулаки.

- Я ищу брата.

- Его нет в этой булочной.

- Я знаю, где его нет. Я ищу, где он есть.

Михаил склонил голову. Он думал. Он действительно думал, быстро, холодно, по-настоящему, как умел думать только он. Арсений в подсобке. Кирилл внутри. Азазель снаружи. Всё сходится. Всё слишком сходится. Увести Азазеля? Не увести? Правду сказать? Соврать? Он мог выбрать любое - и выбрал то, что выбрало за него сердце, которое всё ещё билось не в такт.

- Давай так, - сказал Михаил. - Кофе. За углом круглосуточная. Я сегодня добрый. Может, я тебе что-то расскажу.

- С чего ты взял, что я пойду с тобой куда-то?

- С того, - Михаил шагнул ближе, и теперь между ними было расстояние вытянутой руки, не больше, - что ты до сих пор не ушёл. И не убил меня. И смотришь на меня, как на что-то, что боишься упустить. Я могу ошибаться. Хочешь сказать, что ошибаюсь?

Азазель молчал. Внутри него происходило что-то, чего он сам не понимал. Что-то, что было старше Преисподней, старше отца, старше всех его страхов. Он мог бы сейчас уйти. Он мог бы стереть этого ангела в пыль. Он мог бы сделать что угодно - и не делал ничего. Потому что это красное, веснушчатое лицо, эти рыжие волосы и эта улыбка, которая сама себе не верила, не выходили у него из головы с того самого момента, как он оказался сверху, на этом снегу, лицом к лицу.

- Кофе, - сказал он наконец. Не вопросом. Как приговор. - Но если ты соврёшь...

- Я всегда вру, - улыбнулся Михаил. - Но тебе, может, повезёт.

Он развернулся и пошёл, не оглядываясь, точно зная, что шаги за спиной раздадутся. Они раздались. Тяжёлые, медленные, вынужденные, будто каждое движение Азазелю стоило усилия. Снег скрипел под двумя парами ног.

Азазель шёл за ним - и ненавидел себя за это.

Михаил шёл впереди - и впервые за тысячи лет боялся.

Кофе пах горько. За прилавком скучала девушка с наушниками. За окном падал снег, тот же самый, но теперь он падал между двумя. Михаил сел напротив. Азазель сел так, будто делал одолжение стулу. Они оба взяли по стакану и оба не пили. Смотрели друг на друга поверх картонных крышек, и в этом не было ничего хорошего, ничего правильного, ничего безопасного.

- Итак, - сказал Михаил. - Брат.

- Брат, - повторил Азазель.

- А если я скажу, что не отдам его?

Лёд в стакане Азазеля треснул. Он не шевельнулся, но лёд - треснул. Зелёные глаза сузились.

- Это не тебе решать.

- Это мне нравится, - сказал Михаил тихо. - Такое, знаешь... обречённое. Красивое.

Азазель подался вперёд. Опасно. Слишком близко, в третий раз за вечер, и в третий раз это было против него.

- Ты не имеешь права думать обо мне ничего «красивого».

- Кто тебе сказал? - Михаил наклонил голову. - Ты? Или твоя головная боль от того, что происходит?

Тишина. Горькая. Тягучая. Наполненная двумя дыханиями, спорящими друг с другом, как две стороны одной метели. Азазель убрал руки со стола. Он сделал это, чтобы не дотянуться. Михаил это увидел. И понял. И в его груди, в этом ровном, безжалостном метрономе, ещё одна стрелка сбилась - теперь уже окончательно.

- Ты его не отдашь, - сказал Азазель. Это не было угрозой. Это было признанием. - Не сейчас, во всяком случае. Так?

- Так, - сказал Михаил. - Пока он сам не решит.

- А если он решит вернуться?

- Тогда я его не держу.

Азазель долго смотрел на него. А потом сделал то, чего сам от себя не ожидал: отпил кофе. Обжегся. Поморщился. И остался сидеть.

Михаил улыбнулся в стакан.

За окном падал снег. В конце улицы, в подсобке книжного магазина, мальчик с янтарными глазами отставил тарелку и смотрел на ангела-хранителя, который врал ему про ветер. А здесь, за столиком у круглосуточной кофейни, двое врагов сидели друг напротив друга и оба знали, что уже не встанут первыми.

Никто из них не знал, что из этого выйдет. Оба знали, что что-то выйдет.

Веснушки на щеках Михаила горели, как маленькие остывающие звёзды.